Хронология
Шрифт:
– А как девушки, хорошё-о?
– делая при этом очаровательно произвольные ударения.
– Девушки у нас ещё как хорошё-о, сами увидите, - смеются сакилчи и подмигивают друг другу.
– Шарман! Я очень любит девушки, и потому всегда интересует, как…
Да, сегодня тепло, ярко и шумно, как будто вокруг меня взвихрились пёстрые пушистые перья и разноцветные бархатные летние цветы. Только все эти конфетные фантики – помимо меня. Я по всем этим фантикам хожу, сминая их каблуками остроносых сапожек, и ни о чём не сожалею.
Пусть. Пусть это будет, пока не ударили заморозки. Пусть хоть на один день уйдёт из души горькое неизбежное понимание того, что смерть – не противоположность жизни, а её часть…
Пусть улыбается ноябрь и алеет цветок-часики на моём окне. Этим ничего не изменить – так что пусть…Чуть передёрнув плечами от внезапного холодка, быстро шагаю через круговерть всей солнечной пёстрой мешанины в пятый, медицинский корпус.
Пятый корпус. Неизбывный, навязчивый, как ночной кошмар, запах антисептиков. Яркий бестеневой свет. Вылизанные до зеркального блеска белые кафельные стены и пол. Давящая на сознание тишина, в которой на самой грани слуха, самыми кончиками нервов, ощущаешь низкое гудение энергии. Словно рой странных, электрических пчёл собирает пыльцу ужаса с широко распахнутых ресниц. Гладкий пол под ногами чуть вибрирует, по стенам крутых лестниц разрастается повилика проводов в металлической оплётке. Ледяные галогеновые лампы выжигают душу холодным мёртвым пламенем стерильного ада. Кажется, что здесь нет живых. И, кажется, тебе отсюда не выбраться. Тебя ждут только страх и боль.
Лишь я знаю, что всё это только кажется. Оно кажется до тех пор, пока ты сам не оживишь свои кошмары, пока игра твоего растревоженного воображения не сделает их реальными. У меня нет сердца, а воображения нет тем более. Это совершенно бесполезная штука, поверьте.
Я неспешно иду по белой кафельной паутине коридоров и всей кожей впитываю это ощущение безысходности, весь этот тихий кошмар стерильной преисподней, где тысячи нашли смерть.
Навстречу мне по минус первому уровню два задумчивых хирурга везут на каталке что-то, накрытое зелёной простынкой и уже очевидно неживое. До меня долетает обрывок разговора:
– …Странно, кололи морфий, агония длилась почти пять суток, а остальные из этой партии на физрастворе вторую неделю молча лежат, и состояние стабильное с тенденцией к улучшению…
– А-а, вот я же говорил тебе! Они и дальше молча будут лежать, потому что я им сказал, что мы им по дозе морфия в час катаем. А этому сообщили, что держат его на занюханном физрастворе. Какие из этого выводы, коллега?.. Теперь-то ты уверовал в живительную силу плацебо?..
Дальше за поворотом вниз. Жаль, на лестницах здесь нет пауков-косиножек и табличек с надписями. Здесь только тишина и далёкое гудение вентиляторов в воздуховодах. И белые лампы.
На минус пятом два явно практиканта с плохими нервами судорожно моют руки в бактерициде возле дверей операционной. Судя по их невнятным восклицанием, у обоих сейчас будет в первый раз. Заходя, не бойся, уходя, не плачь. Это Баркли такое повесил у себя на двери. Мне нравится. При моём появлении практиканты замирают и полностью сливаются лицами с кафельной стеной.
– Проводите до реанимации, вы – кто-то один. Одного вполне достаточно.
Вперёд шагает молодой немец с усиками над верхней губой и с глазами цвета вылинявших голубых джинсов. Вежливо кланяется, заложив одну руку за спину:
– К вашим услугам, господин директор Антинеля. На какой вам уровень?
– В инфекционку, в контору Алекса Баркли, - мы двигаемся дальше вдвоём и говорим почему-то вполголоса – или это тишина так вкрадчиво разъедает все звуки?
По правую сторону остаётся сектор «С» (способы изменения сознания нехимическим методом), где над двустворчатыми дверьми угрожающе светится вполнакала багровая лампа: не входить, идёт работа.
– Вы тут что ли на практике? Из какого вы сектора вообще?
– Из травматологии, сектор «G1», - сообщает практикант сосредоточенно, стараясь поменьше глядеть по сторонам. Вот ведь как: стоит зайти в пятый корпус, и нет пушистого тепла и ярких цветов солнца… И ещё одно «вот ведь как»: это я веду нервного немецкого практиканта, а не он меня. Причём я сознательно выбираю дорогу мимо самых жутких мест корпуса. Я веду его там, где проходят коммуникации от аппаратуры, где горят тусклые синие лампы, где утилизируются отходы исследований, и на дне оцинкованных раковин засыхают кровавые подтёки.
Я веду его и наслаждаюсь его ужасом. Это ощущение – словно мне в кровь, проткнув белую кожу на тонком запястье, окунули два электрода. Это ощущение – холодная дрожь и опасные искры отражениями белых ламп в бездонных зрачках. Это ощущение – мои полчаса дороги.
Комментарий к Лоскут № 11
Все ещё очень “архивный” текст 2005-го года, и это видно по стилю… он ещё не то выточенное из обсидиана жестокое кружево, которым я пишу сейчас. Иногда думаю, не перелицевать ли всё это набело, но потом неизменно оставляю только лёгкую правку, потому что “памятник архитектуры охраняется государством” ~ надеюсь, друг мой, читающий эти строки, ты не сильно разочарован этой манерой писать…
========== Лоскут № 12 ==========
Кошки и вороны (на дне тумана)
Туман. Разноцветное небо похоже на мокрые тюлевые шторы. Свет рассеивается во влажном, сыром воздухе мелкой водяной пылью. Вороны сидят на моём подоконнике и хмуро посматривают на меня, словно подозревают в желании затесаться в их стаю, словно видят не чёрную одежду, а белое оперение. Да – иногда я ощущаю себя белым вороном, хрипло каркающим «Evermore»…
Я сижу и через силу, в неохотку, составляю научный план для Хаддлстоуновых подкидышей (т. е. стажёров). Стоило бы привлечь к этой административной ответственности самого Хаддлстоуна, но мне порой доставляет удовольствие делать что-то, абсолютно чуждое моей натуре. И я пишу, я пью горячий чай с лимоном, слушая вечер…
Семь часов вечера, а за окнами – как чернильницу разлили, только слабо фосфоресцирующий туман, напитанный грязным светом городских фонарей, поднимается от стылой земли. Этот туман – дыхание бездонных топей, мшистых падей соснового леса, его жидкой ледяной грязи и гнилых чёрных листьев.
В этом тумане появляются странные существа, молча тянущиеся к тёплому дрожанию света ламп за шторами. В этом тумане бродят деревья, выворачивая из земли тяжёлые корни с пластами вязкой глины. В тумане мир теряет границы, и в него вползают тёмные страхи, безымянные страхи, рождённые из топей, падей, грязи и гнили. Мы живём на дне тумана, удерживаемые здесь грузом из грехов, сочащейся кровью ненавистью, несмываемыми пятнами памяти.
Когда туман схлынет, кто-то останется лежать без движения…
Возле меня на диване с вышитыми подушечками и пледом свернулись клубочками две кошки. Одна, сиамская, дремлет, накрыв нос тёмным длинным хвостом. А другая, просто белая, громко урчит, впивая коготки в вышитую подушечку. Мурлыканье это успокаивает, оно словно бы сматывает все странные, чужие звуки ночного леса в круглый клубочек и прогоняет его прочь, не позволяет им струйками тумана втекать в душу сквозь незаконопаченные щели в рамах.
Здание Института по карнизы затопило туманом уже к девяти вечера. Надо бы задёрнуть тяжёлые кофейные гобеленовые шторы, чтобы не смотрели исподлобья мокрые вороны, чтобы в белёсой дымке не мерещились лица давно ушедших, да, надо бы…
Но после всех бессонных ночей, от так и не ушедшей жестокой простуды тянет в сон. Я знаю, что это будет кошмарный сон, но не могу сопротивляться, нет сил. Я тону в тумане сна, вязком, беспросветном и густом, с запахом мокрых жестяных крыш, городского смога, бензиновых луж на асфальте… в тумане мира, обречённого на смерть… и мне нет прощения за все совершённые не мною грехи.