Чтение онлайн

– Не знаю. Зябко как-то, - я ёжусь под палантином и снимаю с коленей совсем уж разомлевшую кошку. Аманда несколько раз согласительно кивает – видимо, для большей убедительности – и уходит за молоком.

Зонт. Молоко. Вкус имени

Я втягиваюсь в дверь кабинета, словно уносимый сквозняком сигаретный дым, не зажигая свет.

Вечереет; небо проливает на всё вокруг мокрую, густую синеву. Сквозь тонкий тюль неявно и успокаивающе светятся огоньки в окнах соседней общаги. Подхожу, отведя в сторону штору, смотрю вниз – там раскисают газоны, там падают ягоды рябины, и асфальт в свете фонарей влажно блестит, словно лоснящаяся шкура какого-то морского животного. К нашему крыльцу двигается большой белый зонт со снегирями, из-под которого видны только алые лаковые сапожки. Потом – безо всякого предупреждения – зонт опускается, и под ним оказывается доктор Оркилья в белом пальто, запрокинувшая лицо к дождящему небу. Она смотрит сюда – на два тёмных окна на одиннадцатом этаже; с высоты и в сумерках её глаза кажутся двумя кусочками чёрного янтаря. Она смотрит сюда, долго, вечную минуту – потом складывает зонт и исчезает в здании.

Я бережно задёргиваю шторы, стараясь, чтобы «собачки» не клацали по карнизу – не люблю этот звук, словно кто-то раз за разом даёт осечку из пистолета. Зажигаю свет, сажусь в кресло и утыкаюсь взглядом в развёрнутое на столе описание новой вакцины от вируса птичьего гриппа. Это Бонита постарался к завтрашнему химфармфаршу; он странненький, но очень умный. У них с Баркли идёт игрище в полицейских и воров: клёцконосый выводит колонии вирусов, а Бонита изничтожает их со сладострастием тропического диктатора, давящего партизанскую контру.

Я вчитываюсь, подсчитывая на полях, во сколько нам встанет пробная партия, и куда её потом загонять. Аманда, бесшумно пройдя через тёмную комнату, ставит на угол стола подносик со стаканом горячего молока и баночкой мёда. В круге света от лампы оказываются её руки. Тонкие смуглые пальцы с алым лаком на ногтях, изящные запястья, на левом – гранатовый браслет…

Стоп, стоп, это какие-то посторонние руки!

Я поднимаю голову и обнаруживаю у своего стола доктора Оркилью в белом льняном платье, расшитом узором в виде рябиновых ветвей. От неё пахнет улицей – дождём, сосновой хвоей, западным ветром. У каждого ветра есть свой особый запах – я различаю их все.

– Простите… - тихо говорит Оркилья, - ваша секретарь, Аманда, очень занята,… а я совершенно свободна до следующей пятницы. Я попросила разрешения занести вам молока с мёдом… Это не очень… неправильно?..

– Странно, что вы свободны, доктор Оркилья. Уже договорились с Эми Томпсон о переброске части её персонала к вам на стажировку? – я беру стакан, но от запаха горячего молока внезапно перехватывает горло – так, что нельзя дышать, не то, что пить. Тонкое стекло обжигает ладонь, и это чувство сродни неизбежности. Оркилья отводит взгляд:

– Да, уже договорилась. И насчёт следующей пятницы – это была просто шутка, естественно… Извините, что помешала.

Она идёт обратно к дверям; я держу стакан с гадким горячим молоком и чувствую, что мир разваливается на куски. Оркилья ударила по нему – безжалостно, с размаху, всадив по рукоятку, и теперь мне вряд ли удастся собрать воедино острые осколки. Преодолев тошноту и отпив капельку молока, я роняю:

– И впредь прошу не появляться в административном корпусе без служебной на то надобности, доктор Оркилья.

Узкая спина в белом платье заметно вздрогнула, будто поймав девять граммов под левую лопатку. Оркилья замерла у двери, чуть касаясь её кончиками ногтей, и полуобернулась ко мне – блеснул чёрный, как обсидиан, глаз.

– Я не буду… господин директор Антинеля Норд, если вы так желаете, - тихо проговорила она, еле шевеля губами. Я смотрю на её профиль и мучительно пытаюсь вспомнить, как зовут эту женщину. Ведь Аманда называла её имя, такое странное, совсем неподходящее… как же…

– Да, Мариета, я так желаю. У онкологического отделения есть свой корпус, вот там и проводите ваше свободное время, - я быстро допиваю молоко, у которого отвратительный привкус анальгина, и ставлю стакан, как окончательную точку в разговоре. Оркилья помолчала.

– Меня зовут Марио, господин директор Антинеля, - ещё тише проговорила она. – Но вы можете обращаться ко мне… Мария. Это моё настоящее имя. Мария, - толкнула дверь и вышла.

Я устало утыкаюсь лбом на запястье, прикрыв глаза. Сижу так несколько минут, полностью отключившись от внешнего мира, аккумулируя силы, а потом берусь за изучение возможностей поглощения Антинелем исследовательских центров помельче.

Руки холодные, как стёкла в заброшенном доме, и когда не нужно ничего записывать, я прячу их в меховой оторочке палантина, пытаясь согреть друг о друга. Очень странная закономерность: у большинства мужчин очень тёплые карманы, и лишь я из этой закономерности выпадаю. В каждом кармане у меня по филиалу Арктики. Очень хочется спать, но спать мне некогда. «И не с кем», - добавляет ехидный голос в моей голове. Я фыркаю ему в ответ и опять утыкаюсь в расчёты.

В половину восьмого вечера Аманда приносит горячего чая на травах, хотя её никто не просил; вид у неё виноватый. Но я молчу, и ей не нужно оправдываться. От чая пахнет миррой, шалфеем, мелиссой и эвкалиптом, это бодрит.

– Спасибо. Это то, что нужно именно сейчас, - я с наслаждением склоняю лицо над широкой пиалой, вдыхая ароматный дымок. – Мёд не уносите, я с ним попью.

– Садерьер поехал за отчётом на фарм. фабрику, - рапортует Аманда, деловито убирая стакан из-под молока и зажигая в кабинете подсветку под стеклянной полочкой и матовые лампы на столиках. Я киваю, неспешно попивая чай. Скоро нужно будет идти к Окадам на ужин, а для этого неплохо было бы хоть чуть-чуть проснуться – и выбросить из головы гемодиализ, пиелонефрит и прочую онкобесовщину. Аманда мнётся, потом не выдерживает и, присев на круглый пуфик и сосредоточенно глядя в пол, быстро говорит:

– Может быть, я лезу не в своё дело и вообще, но всё-таки я с самого начала работаю вашим секретарем, и иногда мы вроде как разговариваем…

Я молча приподнимаю бровь. «Мы вроде как разговариваем» - это очень интересная фраза.

– Доктор Оркилья… она очень к вам неравнодушна. Как женщина. Я просто хотела… немножко помочь ей, - Аманда краснеет, перебирая в пальцах кружевную оборку на своей юбке.

– Простите?.. – я со стуком ставлю пиалу на стол, выпрямившись в кресле и сузив глаза.

– Аманда, вы о чём?..

Она испуганно съёживается на пуфике, втянув голову в плечи. Голубые ромашки, или как их там ещё, на её ободке вновь мелко дрожат. Молчание заполняет кабинет куском цельнокроеного броневого металла.

– Аманда. Вы этого не говорили, а я этого не слышал. И впредь слышать не намерен. Если вам ясно, прошу вернуться к исполнению своих служебных обязанностей, - каким-то стеклянным, звенящим голосом произношу я. На губах, словно забытый там когда-то давно, в летний полдень, остался вкус трав и цветочного мёда.

Молча кивнув, Аманда исчезает прочь; я допиваю чай и несколько бессмысленно смотрю в заплаканное окно, отвернувшись от рабочего стола. Вспоминаются чёрные, как мёртвый янтарь, глаза на запрокинутом лице, влажная полоска алых губ, чуть приоткрытых, в капельках дождя, и запах западного ветра. Ветра перемен. Мария. Её зовут Мария, и она неравнодушна ко мне, как женщина…

Звучит на редкость бредово – в самый раз для того, чтобы случиться правдой. Но от такой правды хочется куда-то сбежать. Я опять прижимаю к себе озябшие руки и дышу на них в тщетной попытке хоть чуть-чуть согреть. Бесполезно: мою фарфоровую белую кожу вряд ли когда-нибудь окрасит румянец жизни… И всё-таки в лёдных, замороженных глубинах души что-то продолжает тоненько звенеть, удерживая в памяти её имя – Мария.