Хронология
Шрифт:
Ручка Pelican выскальзывает из пальцев, бумаги летят на ковёр шелестящим ворохом, мурчание кошки растворяется в усилившемся шелесте сосен – хотя нет ветра, меркнет свет, а вороны всё так же молча, исподлобья смотрят из-за окна…
Надо мной смыкаются волны тумана.
Сумерки богов…
Снег несёт сплошной белой стеной, за которой ничего не видно. Все сидят по своим комнатам, даже неугомонные сакилчи, даже бродячие кошки, даже всепогодные хирурги, и снег окрашен в розовые, жёлтые, персиковые пятна от окон общежитий.
У меня тепло и остатки докладов, которые необходимо дочитать, потому что уже без немногого полночь, и матовая лампа на столе спит, лишь слабо мерцают камни на стеклянной полочке.
Темно, тепло в ракушке кабинета, в норке из пушистого пледа, за стеной мокрого снега. Но спать не хочется, какого-то кусочка мозаики не хватает до настоящего уюта…
И я вдруг чётко, до дрожи в кончиках пальцев, понимаю, чего мне хочется. Компромиссов не будет. Полночь трётся о мои руки, целует мне волосы, обнимает.
Белое снежное покрывало – чёрное холодное небо – алое?… Мне не хватает третьего цвета.
Я иду по молчащим коридорам сонного, убаюканного сказками снежной полночи Антинеля, и тень моя то забегает вперёд от нетерпения, а то чуть отстаёт в сомнении. Матовые лампы горят через одну, за окнами - неразбериха из мокрого снега и деревьев.
Я иду по выстуженным лестничным клеткам в призрачном свете голубоватых ламп, спускаюсь по гранитным ступенькам, иногда в темноте, иногда в скрытном полумраке. Я встречаю площадки этажей с незнакомыми дверьми – в их стёклах отражается моё бледное лицо, больше не спрятанное ни прядями волос и длинной косой чёлкой, ни очками с тонированными стёклами.
Потому что я убью того, кто первым встретится мне этой ночью.
Я иду наугад с замиранием в душе, всей кожей ощущая спокойное дыхание стен, дрожание света или бездонность тьмы, пение энергии в проводах, жизнь всего здания Антинеля.
Очередной этаж: керамические плитки пола, высокие двери с бронзовыми ручками и стёклами.
За ними – просторный и пустой холл, еле-еле освещённый единственным жёлтым бра в углу, с бордовыми портьерами на пыльных окнах, с вытертым паркетным полом и аркой в какой-то столь же тусклый коридор.
Не сюда – дальше по стежкам лестничных пролётов, стягивающим между собой этажи.
А тут лестницу зачем-то выложили скользким бело-синим кафелем. Жёлтые стены и табачный дым кажутся неразрывно связанными между собой, как и свет голых лампочек между этажами. Внизу вместо двери – заколоченный досками крест-накрест проём в сырой коридор со звенящими синими лампами и грибком на стенах.
Двумя пролётами вверх обнаруживаются треснувшие двери еле живого лифта. Где я сейчас?.. Я не знаю, и это вот мне нравится до того, что я невольно жмурю глаза и ёжусь от удовольствия под чёрным шёлком. Нет ничего приятнее и страшнее (и это взаимосвязано) для меня, чем заблудиться в Антинеле.
Лифт куда-то едет в неопределяемом направлении: то ли вниз, то ли вверх. На табло из палочек складываются зелёные светящиеся цифры. Они сменяют друг друга с очаровательной для меня и пугающей для любого другого логикой: 1, и кабина содрогается, 14, и что-то со скрипом проезжает мимо нас (встречный лифт?..). Потом следуют 8 и сильнейший запах антисептика, -2 и никаких происшествий, -7, и лифт останавливается.
Минус седьмой уровень – это закуток возле лифта и полная темень. Раздвижные двери из хрома и плексигласа. В перспективе длиннющего коридора, где-то миле на третьей, горит прямоугольник тусклой флуоресцентной лампы. Каблуки чёрных остроносых сапожек бесшумно ступают по старому, стёртому, прибитому кое-где гвоздями линолеуму. Умирающая лампа освещает, как выясняется, общую кухню с двумя электроплитами и белым из-за отсутствия солнца цветком традесканции на застеленном газетами столе. На кухне пахнет железом и чистящими средствами. Я пью ледяную хлорированную воду из тонкого высокого стакана, прикусив хрупкое стекло до боли – и хочу совсем иного, хочу до дрожи в кончиках пальцев, до стона, до отчаяния…
В коридоре слышатся шаги, и стакан разлетается вдребезги на гранитном полу.
Я оборачиваюсь к двери и бесконечную минуту ожидаю… Но где-то щёлкает выключатель, лязгает шпингалета – холостой выстрел ночной охоты – и я иду дальше.
Шаги легко шелестят по ступенькам, рука скользит по перилам, свет стынет формалином.
Колодец подъезда с неяркой лампочкой, которую невозможно обнаружить, высокое узкое окно в частом переплёте, крапчатый гранит, болотно-зелёные стены.
Чуть пахнет пылью, рассохшимся старым деревом и жильём. Здесь живут рядом несколько десятков людей, это чувствуется: ещё остался среди высоких пролётов шлейф чьих-то духов, ещё помнят стены касания рук, ещё хранят ступеньки эхо торопливых утренних шагов, ещё шумит где-то наверху вода и бормочет ночное радио.
Пятый этаж, дальше лестница заколочена. За коричневой скрипучей дверью – квадратный тамбур с входами на кухню и в душевую, а дальше - длинный коридор с одинаковыми дверьми.
Рассохшиеся доски чуть слышно скрипят под подошвами. В тёмном окне в конце коридора на обнажённые деревья и огороженный заборчиком двор хлопьями валит мокрый липкий снег.
Я останавливаюсь у этого окна с дрожью и опираюсь о подоконник, широко распахнутыми глазами глядя в ночь. Там стоящее скобкой пятиэтажное жёлтое здание, тихий двор с облетевшими клёнами и верёвками для белья, узорчатая ограда, старинные качели и флигель с котельной. Снег всё валит и валит в свете лампочки над подъездом…
За спиной слышится щелчок замка: из двери с № 518 выскальзывает худенькая и невзрачная черноволосая девушка в голубых джинсах и белой футболке, с сумочкой через плечо. Торопливо позвякивая ключами, она запирает дверь, сильно дёрнув на себя, проверяет время на мобильном…
– Да, совершенно верно, сейчас комендантский режим, - говорю я тихо с сочувствием, которого на самом деле не испытываю. Девушка оборачивается и медленно, словно бы через силу, подносит руки к губам, а в её голубых светлых глазах медленно цепенеет жизнь. Та жизнь, которой она была полна миг назад, собираясь к кому-то на посиделки. Мы смотрим друг другу в глаза, пока за окном падает снег…
– Так не может быть, - еле шепчет она, словно в бреду, не отрывая взгляда. – Не может, нет…
– Всё может быть в этом мире при определённом стечении обстоятельств, - мне её ни капли не жаль, если допустить, что я вообще умею жалеть: девушка знала, куда и в какое время она идёт.
– Пойдемте. Я думаю, ничего объяснять не нужно – всё понятно и так… Как вас зовут?
– Гури, - оцепенело выговаривает девушка, едва шевеля яркими губами, и тяжело всхлипывает.
– Пойдёмте, Гури. Идти долго – по дороге вы можете мне рассказать о себе, если хотите.
– Исповедаться перед смертью? – кривясь, Гури нервно поправила сумку на плече. – Кому, вам?
Я пожимаю плечами, и мы возвращаемся в холодном молчании сквозь спящие коридоры, лестницы, корпуса, сквозь безвременье и мокрый снег за всеми окнами подряд.
Гури так и не сказала мне ни слова. Её ненависть была так же ощутима и осязаема, как запах железа и чистящих средств, как вкус хлорированной воды и звон стекла на стылом граните пола в ночной кухне общежития минус седьмого уровня.