Чтение онлайн

Редакции журнала ставилось в вину ослабление борьбы и критики ревизионистских и националистических выступлений югославской печати. ЦК КПСС осудил выступления Э. Н. Бурджалова за «объективистский дух», «старания» автора «под видом критики культа личности выпятить роль Зиновьева в 1917 году», настойчивые попытки «путем недобросовестного обращения с историческими документами» доказать, что в партии до возвращения Ленина в Россию были сильны «объединительные тенденции в отношении меньшевиков». [223] Главному редактору А. М. Панкратовой (напомним, она выступала на ХХ съезде КПСС по вопросам развития исторической науки) было указано на серьезные недостатки в руководстве журналом (эта относительно мягкая мера объяснялась, наверное, учетом ее преклонного возраста), заместитель главного редактора Э. Н. Бурджалов был снят с работы.

Разгром «Вопросов истории» на деле перечеркнул творческую направленность не только данного, но и других изданий специального научного профиля, существенно затормозил восходящее движение исторической мысли и — самое печальное для обществознания — не позволил ему подняться на новый качественный рубеж десталинизации.

Ожидаемый передовыми слоями общества и объективно необходимый процесс очищения был заметно подорван на разных участках «идеологического фронта» — и в агитационно-пропагандистской деятельности на уровне трудовых коллективов, и в учебно-воспитательной работе среди студентов. Решение ЦК КПСС по журналу «Вопросы истории» стало использоваться как инструмент пресечения любых проблесков инакомыслия. Через призму оценочных формул этого документа рекомендовалось рассматривать характер преподавания общественных наук в высшей школе. В частности, Бюро Центрального Комитета КПСС по РСФСР в постановлении от 6 мая 1957 года резко критиковало Саратовский обком партии за неудовлетворительную постановку изучения марксистско-ленинской теории в вузах области. Подчеркивалось, что обком КПСС слабо контролирует деятельность кафедр общественных наук, в результате чего преподавание истории партии, философии, политэкономии «не оказывает действенного влияния на коммунистическое воспитание студентов». [224] Любые усилия ученых (во второй половине 50—начале 60-х годов) отказаться от практики обслуживания официальных доктрин, обратиться к сопоставлению точек зрения, теоретических позиций и опыта других политических партий, организаций и течений различных лет сурово пресекались. Резкой критике был подвергнут в 1957 году сборник документов «Великая Октябрьская социалистическая революция и победа Советской власти в Армении», подготовленный Институтом истории партии при Центральном Комитете Компартии республики. В книгу были включены прежде не публиковавшиеся источники небольшевистского происхождения. Это послужило предлогом к тому, чтобы считать их исходящими из враждебного лагеря и, стало быть, клеветническими, а сам прецедент обнародования квалифицировать серьезной политической ошибкой. Именно так реагировала на выход сборника научная и массово-политическая печать. [225]

Притчей во языцех по-прежнему оставались Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, М. П. Томский, которых в духе процессов 30-х годов продолжали «склонять» в прессе и монографических изданиях. [226] Все это выглядело примитивно и особенно проигрышно для отечественной науки на фоне прогрессивного контекста идей IV Международного социологического конгресса, где западные исследователи без всякой предубежденности призывали изучать теорию и историю революции, обращаясь с этой целью, помимо трудов В. И. Ленина, к работам других деятелей партии большевиков. [227]

Анализ характера и степени перемен в обществознании показывает, что они не были ни глубокими, ни сколько-нибудь устойчивыми. Поиски новых подходов (редко доводимые до весомого научного результата) обычно не имели перспективы, поскольку всегда затруднялись консервативным грузом минувшего, неослабевающим прессингом идеологических доктрин и политических установок. Благие намерения, отдельные удавшиеся попытки преодолеть догматизм, иллюзорность и схематизм, выработать реалистическое видение настоящего и перспектив развития нашего общества оборачивались в условиях инерционной закрепощенности и стандартизации мышления лишь репродуцированием новых схем и стереотипных моделей.

Существенной демократизации исследовательских процессов в различных областях исторического, философского, экономического знания не происходило, поскольку для них не было основы в самой действительности — торжества подлинной демократии. Обществоведческая наука, ограниченная в своих возможностях, становилась почти приравненной к идеологии и, постоянно попираемая ею, была не в состоянии выдвигать концепции и теории стратегической значимости.

Отрицательно сказывалась и непоследовательность политики десталинизации, ее рывки из стороны в сторону, мешавшие целенаправленной исследовательской работе, адекватным оценкам научного потенциала. Ограниченность возможностей, противоречивость и иллюзорность идейно-теоретических исканий тормозили творческое начало в обществоведении. Делая шаг вперед, а затем отступая, оно не могло набрать достаточного ускорения, чтобы совершить прорыв к новому качеству знаний.

Поэтому науке приходилось растрачивать свои усилия на псевдотеоретические импровизации вокруг таких «актуальных проблем», как важнейшие закономерности перехода от социализма к коммунизму; пути превращения социалистического труда в коммунистический; условия преодоления существенных различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом; создание предпосылок коммунистического распределения и т. д. Дoминиpoвaниe теории, родившейся не из реалий, а из доктринальных схем подновленного, облагороженного сталинизма, определяло облик всех отраслей обществоведения в 50—60-е годы.

 Сразу после смерти И. В. Сталина на вершине партийно-государственной иерархии началась борьба за его властное наследство. Ее незамедлительное начало объясняется существованием уже сформированных основных сил, имеющих свои четко выраженные политические интересы. Образование этих группировок происходило в последние годы жизни Сталина и во многом поощрялось «вождем», широко практиковавшем систему стравливания и прямого сталкивания различных аппаратных сил. К марту 1953 года в высших эшелонах власти сложилось три главных центра, возглавляемые ближайшими сталинскими сподвижниками — Маленковым, Берией, Хрущевым. Соперничество между ними, инициируемое зачастую «сверху», развернулось уже в начале 50-х годов. В этой борьбе каждый опирался и эксплуатировал свои собственные номенклатурные возможности, связанные с особенностями положения в партийно-государственной системе.

Силы распределялись следующим образом: базой Маленкова являлось правительство страны, опорой Берии — силовые ведомства, Хрущева — партийный аппарат. Необходимо отметить, что о позициях Маленкова и Берии во властных структурах можно говорить как о достаточно прочных: оба уже более десяти лет работали в Москве и создали себе основательную кадровую базу в центральных органах власти. Хрущев же, переведенный в столицу в конце 1949 года, объективно не мог располагать серьезным потенциалом. Именно в силу этой причины он сразу же приступил к укреплению своих собственных позиций в Москве, мобилизуя ресурсы вверенного ему партийного аппарата. О возрастании влияния Хрущева свидетельствуют его все более частые аудиенции у Сталина. В журналах, фиксирующих принятых Сталиным за 1950 год, Хрущев был только шестым по посещаемости «вождя», а в 1951, 1952, 1953 годах он становится уже третьим, уступая лишь Маленкову и Берии. [228] Несомненно, это расширяло реальные возможности Хрущева с выгодой для себя решать многие вопросы работы аппарата Центрального Комитета партии. Наиболее значимыми достижениями Хрущева перед мартом 1953 года стало упразднение Оргбюро ЦК, где до XIX съезда председательствовал Маленков, значительное усиление активности Секретариата ЦК, в котором появились новые люди, ориентирующиеся на него, укрепление своими людьми руководства ключевых органов ЦК. [229]

Однако смерть Сталина и последовавшая за ней новая расстановка сил не привели к выдвижению Хрущева на первые роли. В опубликованном составе Президиума ЦК КПСС он назывался лишь пятым после Маленкова, Берии, Молотова, Ворошилова. [230] Порядок расположения членов Президиума определял сложившуюся на тот момент значимость в руководстве партии и государства. Рейтинг Хрущева, говоря современным языком, объективно обусловливался тем положением, которое в тот период имел ЦК партии в руководстве страной. Политический вес Центрального Комитета был тогда значительно ниже веса Совета Министров СССР, а также МВД СССР. Эти силы определяли и вырабатывали основную политическую стратегию развития советского общества, и, соответственно, руководители именно этих структур занимали ведущие позиции в высшем эшелоне власти. Необходимо заметить, что такое положение сложилось еще в предвоенный период, когда реальные рычаги управления стали постепенно перемещаться в СНК СССР. [231] Не случайно, что и в Президиум ЦК, образованном после смерти Сталина, входили все руководители Совета Министров, а непосредственно партию представлял лишь один Хрущев.

Первый секретарь ЦК с возмущением воспринимал второстепенную роль партии во властной иерархии, когда практически вся роль партийных комитетов сводилась к поддержке и проведению в жизнь распоряжений Совмина и министерств. Хрущев подчеркивал: «…13 лет съезд партии не собирали, 8 лет пленум не собирали и как могли 20 лет Политбюро не собирать? Мы-то члены Политбюро знали, как оно работало, нам-то известно. В два часа ночи поднимали и говорили, что вот такие-то вопросы надо решать. Приезжали, нас спрашивали: «Покушать хотите?» А какая еда в два часа ночи. Ну поели, теперь расходитесь. Это было заседание Политбюро. Вот как было». [232]

Декоративным органом, лишенным реальной политической власти, оставался Верховный Совет СССР. Председателем Президиума Верховного Совета стал Ворошилов — старейший член руководства, утрачивающий былую активность. Это назначение — скорее дань его бывшим заслугам. О пренебрежительном отношении к Верховному Совету как органу власти свидетельствует и тот факт, что секретарем Президиума ВС СССР был назначен секретарь ЦК Пегов, который на тот момент даже еще не являлся депутатом, а только собирался избираться по одному из округов Урала или Ленинграда. [233]