Чтение онлайн

Именно в этот период жизнь русской художественной колонии на берегах Неаполитанского залива приобретает небывалую интенсивность. С побережья материка она перемещается на остров – во многом благодаря личности Горького. Здесь формируется уникальное сообщество русских писателей, философов, революционеров и художников. Здесь создают свои лучшие произведения тех лет Горький и Бунин. Атмосфера художественного плюрализма, напряженность творческой жизни, поэтическая созерцательность влекут сюда культурную богему. Хотя, впрочем, Капри с его античным прошлым и своеобразной «южной» средиземноморской архитектурой стал притягательным для русских еще в начале XIX в. Тогда эти гроты и берега писал С. Ф. Щедрин, тогда же К. Н. Батюшков упоминал «мавританскую» архитектуру и дуновения африканского ветра в своих письмах [371] . Известный русский путешественник Н. С. Всеволжский, побывавший в 1836–1837 гг. в странах ближнего Востока и Северной Африке, завершает свой вояж посещением Мальты, Италии и Южной Франции. Многое повидавший в своих странствиях Всеволжский точно фиксирует «ориентальный» облик Капри, отмечает его отличия от других достопримечательных мест Италии, как будто остров, лежащий в Неаполитанском заливе, какая-то иная, ни на что не похожая страна: «…Мы отдыхали на террасе и смотрели на город, ничем не сходствующий с другими городами Италии. Это не Венеция, не древний Рим и не укрепленная Флоренция. Здесь кровли куполами, а куполы покрыты свинцом; это что-то восточное, похожее на мечеть. Вид странный, но оригинальный…» [372] Такое восприятие острова, лежащего на перекрестке путей и разных культур, кажется, сохранилось вплоть до XX в. «Ну вот мы и в Европе, – писала супруга Горького М. Ф. Андреева в 1906 г., – хотя Капри, куда мы сейчас попали, это что-то совсем не умещающееся ни в какие понятия [о Европе]. Это просто «Капри», изумительно красивое место на земном шаре» [373] .

Даже тогдашние итальянские путеводители для туристов характеризуют эти берега особенным образом, отмечая, что архитектуре городов позитанского побережья более всего свойственно восточное влияние. Особенно это касается Анакапри с его ярко выраженным арабским типом домов – белых кубиков с гладкими стенами и плоскими куполами, выглядящими и по сей день достаточно экзотично [374] . Самобытность и красота Капри вызывают туристический бум на побережье, остров представляется особой страной. Кажется, что Капри для русских – это страна мечты, своеобразная утопическая «страна Солнца и счастья», лежащая вне географических и политических границ. Та страна, о которой мечтали многие русские символисты – Л. Андреев, А. Белый, К. Бальмонт, воскликнувший: «Будем как Солнце!», и многие другие.

Опыт создания мифологемы такой особой страны уже имелся в русской культуре. Здесь достаточно упомянуть крымский Коктебель – волошинскую «Киммерию», перечислить «граждан» этой страны, затерявшейся на берегах Черного моря, вдали от Москвы, Петербурга и европейских столиц. Даже природа Капри и Крыма будто бы неслучайно сопоставлялась русскими путешественниками. Оба «острова» казались им близки по разным причинам. Побывавший на берегах Неаполитанского залива в 1907 г. Василий Алексеевич Ватагин, известный скульптор-анималист, писал в своих воспоминаниях: «Капри, конечно, очаровал нас прелестью берегов, скал, гротов и морем. Но должен сознаться, что Капри пленил меня своим сходством с Крымом, к которому я так любовно относился» [375] .

Хочется отметить, что каприйский период важен не только для истории русской литературы, он важен и для истории русского изобразительного искусства, хотя, к сожалению, недооценен историками искусства.

Русские художники шутили, что если собрать все написанное ими на Капри, то поверхность острова будет покрыта слоем в метр толщиной. Другие иронично утверждали, что на каждые 8 художников здесь имеется 16 содержателей отелей [376] . Только в личном собрании Горького находится около 30 произведений русских художников разных направлений, так или иначе связанных с Капри [377] . Трудно перечислить всех побывавших на острове.

Каприйское сообщество в миниатюре отражало все стороны русской художественной жизни, более того – оно не только отражало, но и преобразовывало некоторые из них. Все сказанное особенно относится к началу 1910-х гг., когда вслед за представителями старой школы – И. Е. Репиным и М. В. Нестеровым – на Капри хлынула русская артистическая молодежь: студенты и пенсионеры Петербургской Академии, среди которых К. И. Горбатов, И. И. Бродский, С. Н. Колесников, супруги В. Д. и Е. Н. Фалилеевы, Е. И. Чепцов, Н. Н. Шлейн, С. Н. Зенков, А. И. Кравченко и выпускники Московского училища живописи, ваяния и зодчества, уже утвердившиеся мастера и представители новейших направлений в искусстве. Среди них «голуборозовцы» С. Ю. Судейкин и Н. П. Ульянов, кубофутуристы Н. С. Гончарова, Д. Д. Бурлюк и Маревна (М. В. Воробьева-Стебельская) и многие, многие другие. Это было время подготовки к Всемирной художественной выставке, открывшейся весной 1911 г. в Риме, где был представлен внушительный русский раздел.

Роль Горького в поддержке русской артистической молодежи трудно переоценить. Ореол политического эмигранта привлекает к нему внимание молодых. Один из выпускников Академии, К. А. Вещилов, приехавший на остров в 1912 г. вместе с Горбатовым, дает интервью петербургской прессе: «Горький любит, буквально лелеет художников <…>. Он подбадривает одних к работе, а других заставляет отдохнуть, набраться сил. Почти каждый день Горький посещает мастерские всех художников. И если кто-нибудь не пригласит его – не дай Бог, – обидится <…>. Как только стемнеет – все к Горькому. Художники, писатели, поэты – все они гости Горького.

Он говорит обо всем. Он следит за искусством, прислушивается ко всем новым исканиям в живописи <…>. Он интересуется работами даже самых крайних художников-кубистов и футуристов» [378] .

Как выдающийся мастер литературного пейзажа Горький внимателен и крайне чувствителен к пейзажному жанру в живописи и графике. Он целенаправленно коллекционирует каприйские и соррентийские пейзажи, представленные в его собрании известными именами. В живописи он ищет образ Капри, адекватный его собственному видению и творчеству. Если для художников, посещавших Капри, важно было изобразить самого Горького, представить его портрет, то для писателя особую ценность и значимость приобретает именно каприйский пейзаж. По воспоминаниям А. А. Золотарева, «Алексей Максимович прекрасно знал всех этих усыновленных островом художников, любовался их работой и в особенности тем, как они изображали Капри… и был неудовлетворен». Он «любил следить за тем, как движется у них работа, и нередко сам «напрашивался» на посещение мастерских в самый разгар, до окончания какой-нибудь интересной работы <…>.

Но все же, как ни часто загорался Алексей Максимович восторгами от работ русских художников, полного разрешения трудной задачи – дать Капри в красках – он не находил: – Что-то все не то <…>» [379] .

Капри все больше и больше очаровывает Горького; в письме З. А. Пешкову он пишет: «Здесь удивительно красиво, какая-то сказка бесконечно-разнообразная развертывается перед тобой. Красиво море, остров, его скалы, и люди не портят этого впечатления беспечной, веселой, пестрой красоты» [380] . Кажется, Горький находит здесь тот пейзаж, который живет в его душе и который преобразит многие его произведения, созданные на Капри. На почтовых открытках с видами острова он приписывает: «Здесь очень хочется рисовать» [381] . И Горький «рисует». «Рисует» Капри, возвращаясь к великолепной стилистике и образности своей ранней прозы, «рисует» страну солнца, страну света и морской стихии, наполняя ассоциативно связанный, сочиненный пейзаж символистической программой.

Его краски интенсивны и романтически приподняты, он стремится передать силу цвета и света. Горький подобен древнему солнцепоклоннику: встречает и провожает солнце на вершине каприйской Монте Соларо, приводит туда своих многочисленных друзей, среди которых Горбатов [382] . Особенно он любит изображать переход от сна к пробуждению и буйство красок заката, ранние вечерние сумерки, когда в последних лучах «мреет даль; там в тумане тихо плывет – или, раскален солнцем, тает – лиловый остров, одинокая скала среди моря, ласковый самоцветный камень в кольце Неаполитанского залива» (М. Горький. «Сказки об Италии», X).

Горьковские «Сказки об Италии», рожденные на Капри, – общепризнанный гимн солнцу и морю: «В небе, море и душе – тишина, хочется слышать, как все живое безмолвно поет молитву богу-Солнцу», ибо оно – источник «жизни и счастья» [383] . Солнечный пейзаж в литературных зарисовках Горького неисчерпаем. Кажется, писатель ищет эквивалент своего миропонимания в пластическом пейзажном образе, общаясь с художниками. Где же эти яркие, пестрые города, это утопическое царство солнечного света и счастья?

Видимо, поэтому Горький внимательно присматривается к художникам-пейзажистам, и долгое время он не обнаруживает «увиденного» им мира. В письме Бродскому он пишет (сентябрь 1912 г.): «Вообще я много испытал глубоких радостей, глядя на работы этих людей, и очень полюбил их самих: Хороший народ! Так верится, что они внесут в жизнь хмурой России много солнца, света, много высокой красоты искусства!» [384] Однако сдержанный, холодный, сумрачный колорит произведений русских пейзажистов по-прежнему не удовлетворяет его. Картины Чумакова, Зенкова, Вашкова, Бобровского и Кравченко кажутся ему тусклыми, работы Прахова – радикально «футуристическими». Личность Горбатова вызывает пристальный интерес писателя: «Он написал чудесные полотна, мне они страшно нравятся!» – пишет Горький Бродскому. Только Фалилеев и Горбатов заслужили особой похвалы Горького [385] . Высокая оценка личности и творчества Константина Ивановича содержится и в других письмах Горького разным адресатам. Писатель отмечает его славный характер, ум, прирожденную элегантность и даже дендизм [386] . Он особо отмечает его пейзажи в Piccola Marina (1911) [387] . Впоследствии Горбатов и Горький все больше сближаются: Константин Иванович – постоянный спутник писателя. Вместе они посещают мастерские художников [388] . Солнечный, красочный мир, мир пестрых городов и синего моря в живописи Горбатова сродни восприятию Горького. Находясь на Капри, русский художник высветляет свой колорит, который становится насыщеннее, ярче. Константин Иванович часто ищет эффектный угол зрения, смело «кадрируя» извилистые улицы Анакапри и очертания скал побережья. Постоянно работая на пленэре, живописец тем не менее часто следует традициям своих академических наставников-куинджистов, создавая большие декоративные панно в мастерской. Подтверждение этого метода, символистического по сути, мы находим в «Записках» мастера: «Искусство живописи – это не зеркало жизни, а это живая, движущаяся поверхность воды, отражающая самыми причудливыми и неожиданными образами жизнь». Художник будто бы осознанно отказывается от прямого взгляда на натуру: «Отрекись совершенно от реальности и тогда будешь живописцем», «каждое облако – озеро, дерево, дом, человек – все, что изображаешь, должно быть символом твоих желаний. Сгорать от желаний, значит творить» [389] . Перед отъездом с Капри в 1912 г. Горбатов подарил писателю пейзаж «Улица на Капри» с дарственной надписью: «Дорогому Алексею Максимовичу. Капри. Сентябрь. К. Горбатов. 1912». Этот пейзаж висел в кабинете писателя на Капри. Ответный дар – знаменитая фотография: Горький в плетеном кресле, сопровождалась дарственной надписью писателя [390] . Их контакты продолжились в 1924–1933 гг., когда Горький жил в Сорренто, а Горбатов на Капри [391] .