Чтение онлайн

Ярким примером вышесказанного может служить история создания и судьба Русского культурно-исторического музея в Праге. В 1920–1930-е годы Прага была одним из крупных научных и культурных центров русского зарубежья. Во многом этому способствовала материальная и моральная поддержка русской эмиграции чехословацким правительством, получившая название «русской акции». Руководители молодого славянского государства считали своим нравственным долгом помочь беженцам из России, так много сил отдавшей в борьбе с Германией и Австрией, к тому же они надеялись в лице своего ближайшего соседа иметь в будущем доброжелательного союзника. Кроме того, значительная часть русской эмиграции была представлена творческой интеллигенцией. Возможно, именно поэтому форма оказания помощи русским беженцам наиболее отвечала и личному достоинству, и национальному сознанию русских эмигрантов. Русская беженская проблема стала разрешаться при помощи русских учреждений и организаций. В 1921 году была создана Русская Учебная коллегия из профессоров и преподавателей вузов и Педагогическое бюро по делам высшей и средней школы. Правительственный кредит помощи русским ученым составил сто тысяч чешских крон в месяц [410] . Прага становится одним из основных центров русской научной эмиграции. И не случайно именно здесь проходит «торжественный смотр русских беженских научных сил» – I съезд Русских академических групп (1921 год) и I съезд русских ученых (1924 год), ярко продемонстрировавшие, что русский научный мир в изгнании сохранил свое единство и намерен продолжать творческую деятельность. По мнению чешских коллег, русская профессура, оказавшись в непривычной для нее заграничной обстановке и в малоблагоприятных условиях эмигрантской жизни, не утратила своей энергии и успешно продолжала создавать новые ценности в области как чистых, так и прикладных наук [411] .

Бывший ректор Московского университета М. М. Новиков, приехавший в Прагу в 1923 году, вспоминал: «Когда я приехал в Прагу, русская академическая жизнь в ней кипела и бурлила. Чехословацкое правительство во главе с президентом Т. Г. Масариком встретило русских беженцев чрезвычайно гостеприимно. Профессорам и доцентам была назначена солидная пожизненная пенсия… учащейся молодежи были предоставлены стипендии до окончания высшего образования. Началось энергичное культурное строительство» [412] . Прага вполне оправдывала свое название – «Русский Оксфорд» [413] . Академики Н. П. Кондаков и П. Б. Струве, ведущие профессора Московского, Петербургского, Харьковского, Ростовского, Киевского университетов: С. Н. Булгаков, А. А. Вилков, Г. В. Вернадский, П. И. Георгиевский, Д. Д. Гримм, С. В. Завадский, А. А. Кизиветтер, Н. О. Лосский, П. И. Новгородцев, Е. В. Спекторский, Г. В. Флоровский, А. В. Федоровский и многие другие составили блестящую плеяду русских ученых, собравшихся в Праге, и обусловили особенность и специфику пражской эмиграции – ее ярко выраженный «просветительский» характер. Эти люди были далеки от политических и идеологических страстей, кипевших в эмиграции, и все свои силы отдавали творческой, созидательной научной и культурно-просветительской работе. Создавая Русский культурно-исторический музей, В. Ф. Булгаков, в частности, писал: «Всякие политические тенденции вообще отбрасываются в деятельности Музея. Она действительно строится на чисто научных, объективных основаниях. Лично я – не политик и не работал бы в музее, если бы он попал под эгиду одного из эмигрантских или каких бы то ни было политических течений…» [414] «Златая Прага» со своими старинными зданиями, картинными галереями, музеями, библиотеками, как центр исторической и культурной жизни Чехословакии, стала и одним из центров русских культурных начинаний. Русский камерный и драматический театры, студия Московского художественного театра, выставки картин русских художников, русские хоры, литературные вечера, лекции по истории русской культуры… все это – русская Прага 1920–1930-х годов.

Художественная жизнь в Праге рассматриваемого периода была интересна и разнообразна: трижды (в 1923, 1925 и 1928 годах) выставлял свои картины И. Репин, большое количество своих произведений привез в Прагу академик Н. Богданов-Вельский, ряд работ показали К. Коровин и Ф. Малявин, Прага видела персональные выставки графика Н. Зарецкого и пейзажиста Колесникова. В 1924 году С. Маковский в помещении Художественно-промышленного музея устроил выставку русской графики. «Это было радостное явление, – вспоминал Н. А. Еленев. – Объективные условия помешали Маковскому дать более систематический и исчерпывающий подбор произведений русских графиков, однако и то, что имелось на выставке, глубоко радовало… Рисунки Александра Бенуа, И. Билибина, Л. Бакста, М. Добужинского, С. Чехонина, покойного Е. Нарбута относились ко временам расцвета «Мира искусства», куда почти все демонстрировавшиеся авторы входили» [415] . По мнению известного искусствоведа, самыми выдающимися явлениями русской художественной жизни были выставки Б. Григорьева (1926) и И. Билибина (1927), прошедшие с огромным успехом. Борис Григорьев – «один из самых изумительных рисовальщиков нашей эпохи», выставивший 80 своих работ, поразил Прагу. «…В то время, когда дышать стало нечем от умных глупостей «строителей» картин из битого стекла, вырезок газет и кусков жести, – писал в своей статье Н. А. Еленев, – когда такой чуткий искусствовед, как Муратов, тревожно заговорил о пост-Европе и анти-искусстве, явился Григорьев. Он обрел не только тему, выпавшую из сознания современности, не только нашел общезначительный смысл ее, но воскресил поруганное искусство живописи» [416] .

Художник И. Билибин, посетивший Прагу в 1927 году в связи с проектом росписи русской часовни на Ольшанском кладбище, показал живопись и графику, представив 77 своих произведений. «Иллюстрации к сказкам начала нынешнего века, декоративные работы вроде плафона для Государственного банка в Нижнем Новгороде, крымские акварели, костюмы для театральных постановок, рисунки, относящиеся к пребыванию Билибина в Египте и Палестине и, наконец, бесподобная серия миниатюр, изображающих древних русских князей, создававшихся в последнее время, – по мнению Еленева, – показывали Билибина во весь рост» [417] .

В этом же 1927 году Прага увидела выставку произведений художника Г. Мусатова и проведенную пражской организацией «Русский кустарь» выставку русских художников, проживавших в Праге. На ней были представлены акварели В. Крашенинникова, офорты Сиротского, иконописные работы княгини Н. Г. Яшвиль, портреты Н. Акатьева, работы проф. В. Брандта, А. Суслова, А. Головина.

Из всего вышесказанного очевидно, что совсем не случайно идея создания русского эмигрантского Музея возникла именно в Праге. Задачей Музея должно было стать собирание памятников науки и искусства, а также других предметов, относящихся к истории, творчеству и быту русского зарубежья. Основная же цель заключалась в том, чтобы показать, что «наши беженские массы не являются отбросами родины… наоборот, сейчас же берутся за творческий труд, обогащая культурное богатство приютивших их народов своей научной и художественной продукцией. Таким образом, слава русского имени распространяется по всему свету» [418] .

Идея принадлежала Валентину Федоровичу Булгакову. Питомец Московского университета (философское отделение историко-филологического факультета), писатель, литературовед, последний личный секретарь Л. Н. Толстого и активный пропагандист его духовно-этического наследия, директор Государственного музея Л. Н. Толстого в Москве, хранитель его дома-музея в Хамовниках, В. Ф. Булгаков был выслан в 1923 году из России сроком на три года, растянувшиеся на долгие двадцать шесть лет эмиграции. Будучи преданным и самоотверженным работником культуры, которому была свойственна «бережливая забота о духовных сокровищах и вера в творчество» [419] , он и вне России все силы и творческую энергию по-прежнему отдавал делу служения своей родине, органично включившись в решение основной задачи, которую ставила перед собой русская интеллигенция в эмиграции, – сохранение и приумножение отечественного культурного наследия. Идея Русского культурно-исторического музея, или Музея русской эмиграции, как назывался он сначала, возникла в 1933 году. «Время и обстановка, казалось, мало благоприятствовали новому начинанию, – вспоминал В. Ф. Булгаков, – «Вы опоздали на десять лет», – слышал я со всех сторон: «эмиграция устала, обеднела, источники помощи ее культурным начинаниям иссякают, вернее – иссякли…» Все это было верно, за тем исключением, что десять лет тому назад, когда все мы еще «сидели на чемоданах», ожидая скорого возвращения на Родину, мысль о русском зарубежном музее вообще не могла возникнуть. И надо было пройти значительному периоду времени с того момента, как русские покинули родную почву чтобы, наконец стало ясно, что период этот – исторический, что это – целая эпоха, и что на обязанности культурных русских людей, оказавшихся за рубежом, лежит забота о собирании и сохранении памятников этой эпохи» [420] . С предложением о создании Музея Булгаков обратился к М. М. Новикову – ректору Русского Свободного университета, крупного научно-просветительского учреждения в Праге, который откликнулся на эту идею и активно включился в работу по ее осуществлению. При университете для проведения предварительной работы по организации Музея была образована инициативная группа, в которую вошел цвет пражской научной и культурной эмиграции: Н. И. Астров, А. Л. Бем, В. Ф. Булгаков, С. В. Завадский, М. М. Новиков, Н. Л. Окунев, С. В. Панина, А. Н. Фатеев и И. А. Якушев. Инициативная группа на своих заседаниях разработала основные положения относительно статуса и управления Музея, а также вопросы, связанные с его формированием и комплектованием, зафиксировав это в итоговом документе, которым стало «Положение о Русском культурно-историческом музее в Праге» [421] . После принятия «Положения» инициативная группа самораспустилась, передав все дела Музейной комиссии, в составе которой в разное время числились: Н. Е. Андреев, В. А. Брандт, В. Ф. Булгаков, Н. В. Завадский, Б. Н. Лосский, Е. И. Мельников, М. М. Новиков, Н. Л. Окунев, П. А. Остроухов, Н. П. Пашковский, В. В. Саханев, А. Н. Фатеев, М. В. Шахматов и И. А. Якушев. Председателем комиссии неизменно избирался проф. М. М. Новиков, секретарем – В. Ф. Булгаков. Создаваемый Музей носил временный характер и «в будущем должен быть перенесен в Россию как национальное достояние», – гласил § 1 «Положения» [422] .

Одним из важнейших был вопрос финансирования Музея, так как средств, естественно, не было и их недостаток сначала мог возмещаться исключительно верой в дело. «Все дело велось руками и ногами Булгакова, – вспоминает М. М. Новиков, – и нашими двумя головами. Он заразил меня своим энтузиазмом и решимостью во что бы то ни стало добиться успеха» [423] . И результат не замедлил сказаться. Начали поступать пожертвования. Единовременная субсидия была предоставлена канцелярией президента Чехословацкой республики и Министерства народного просвещения, крупный денежный дар был получен от первого президента Чехословакии д-ра Т. Е. Масарика, часть необходимого для Музея оборудования получена была от дирекции Пражского Художественно-Промышленного музея.

Комплектование Музея осуществлялось исключительно на основе частных пожертвований, и В. Ф. Булгакову удалось привлечь к этому делу широкую эмигрантскую общественность путем создания института членов-корреспондентов, представлявших Музей в различных странах русского рассеяния, которые оказывали посильную помощь и внесли свой неоценимый вклад в дело развития Музея. Среди них можно назвать такие имена, как графиня С. В. Панина, филологи А. Л. Бем и С. В. Завадский, философ Ф. А. Степун, поэт Д. Ратгауз, художественный критик В. Ф. Зеелер, историк искусства Н. Л. Окунев, художники А. Н. Бенуа и А. И. Юпатов и многие другие. Постепенно начало формироваться музейное собрание, и были открыты следующие отделения: художественное; архитектурное; русской старины; книжное, ставшее затем научно-литературным; истории эмиграции, из которого позже выделились театральное и пушкинское отделения; библиотека Музея, насчитывавшая впоследствии до пяти тысяч книг. Сначала экспонаты Музея располагались в помещении Русского свободного университета, но постепенно с увеличением их численности вопрос о новом помещении становился все более неразрешимым. «Но и на этот раз счастливая звезда сверкнула нам, – вспоминал М. М. Новиков, – притом звезда, как говорят астрономы, первой величины» [424] . Помощь пришла от чешского промышленника и мецената, с большой симпатией относившегося к русским эмигрантам, К. Бартонь-Добенина, который представил Русскому музею ряд залов в своем историческом Збраславском замке на берегу Влтавы под Прагой и в дальнейшем неоднократно оказывал Музею финансовую поддержку.

29 сентября 1935 года в присутствии большого количества русских и чешских гостей состоялось торжественное открытие Русского культурно-исторического музея в Збраславе. «Для совершения молебствия, – вспоминал Новиков, – был приглашен епископ, который служил в своей живописной полной мантии и блестящей митре. Пел хор Архангельского, уже поредевший к тому времени, но еще сохранивший свое очарование… после богослужения и короткого акта, во время которого мы с владельцем обменялись приветственными речами, а вновь назначенный директор Музея Булгаков прочел историю его возникновения, нас ожидал приятный сюрприз. В одном из соседних залов был накрыт громадный стол, заставленный изысканными яствами, от которых давно уже отвыкла беженская публика» [425] .

Наиболее ценной частью собрания Русского культурно-исторического музея была картинная галерея, по определению В. Ф. Булгакова – «самое большое и единственное в одном месте находящееся собрание картин русских зарубежных художников» [426] . Художественная коллекция включала около четырехсот картин и рисунков ста зарубежных русских мастеров. Каким же образом удалось собрать такую богатую коллекцию при очень скромных финансовых возможностях Музея? Как уже говорилось, основным принципом формирования музейного собрания было не приобретение произведений искусства, а получение их в дар для Музея. Правление Музея обратилось к художникам русского зарубежья с призывом поддержать национальный Музей своими «великодушными дарами»: «… мы верим, что идею его (музея. – И. Щ.) и особенно нашу мечту в будущем все собрания Музея перенести в Россию русские художники поймут и оценят. Мы смотрим на счастливо начатое в гостеприимной славянской столице дело Русского Музея как на дело общенационального значения и прямо зовем к сотрудничеству в этом большом и ответственном деле» [427] . Призыв был услышан.

Центром художественной жизни русского зарубежья был Париж, куда и отправился в мае 1937 года директор Музея с целью пополнения художественной коллекции. Об этой поездке В. Ф. Булгаков оставил очень живые и интересные воспоминания [428] . Из его рассказов о визитах к художникам мы узнаем о том, в каких условиях жили они в эмиграции, как встречали директора первого национального музея, что дарили. Описывая посещение им Константина Алексеевича Коровина, который жил очень бедно, В. Ф. Булгаков с горечью замечает: «В его наружности, конечно, не было ничего общего с серовским портретом 1891 года. Напротив, наружность эта представляла с ним резкий контраст. Коровин одет был в простенький темно-коричневый халат и поверх халата, до пояса накрыт еще суконным, тоже коричневым, грубым «солдатским» одеялом» [429] . Но, несмотря на столь стесненные обстоятельства, художник с пониманием отнесся к просьбе Булгакова и подарил Музею несколько своих работ: эскиз декорации к опере «Князь Игорь», акварель: рисунок мужского и женского костюмов для полонеза в опере «Борис Годунов», этюд «Мост в Сен-Клу Париж», а также небольшой пейзаж своего сына – художника Алексея Константиновича «Весна под Парижем».