Чтение онлайн

— Это я-то тонкий?! Сам ты лом бумажный! — звонко хлопнул себя по корманам с мелочью и ключами людоед Ракшаса. — Губошлёп с диагнозом, но без рецепта! Оные слова — сама пустошь! Я больше и чище вымытого слона. Тогда ты наклонно-кудреватый павлин без хвоста. А босой Степашик без павлиньего хвоста — окорок капусты, кочан ветчины.

Они ударили ладонями, и погоняли смешинку, попавшую в рот, семьдесят семь секунд, чем прибавили себе жизни на семьдесят семь минут.

— Дурачок ты, Ванька! Умрешь с тобой.

— Я не дурачок, о пусть небесный Перун пронижет череп мне, если вру. Я маленькая птичка Тивакакака. До того нежная, что видно как из косточки в косточку переливается мозжечок. А ты отважный Оджибве, раз взялся снова за работу. Нащипал щёчки для румянца и взялся. Уважаю! Скоро с тебя, уважаемого, и с меня, уважаемого, отольют такие бюстики и какие-нибудь олухи, вроде нас с тобой, будут колоть ими орехи. Главное прославиться, потом обязательно башкой настучат по орехам. Ты пишешь с пылкостью молодости страстной и жадной до впечатления изящного — значит ты счастливый. Мухи тоже счастливыми бывают. Одни родятся на очистных сооружениях, другие в кондитерской. Естественно, мухи счастливые на очистных сооружениях. В кондитерской их всё время рвёт от сладкого.

Степан поинтересовался, что сейчас пишет Вильчевский. Вильчевский честно признался, что в данный момент у него полная квартира очередных родственников. Они понятно, по-сибирски хлебосольно гостей приняли. Те в долгу не остались и с размахом сводили хозяев в ресторан. После такого двойного удара пришлось Ивану с родственником заливать нутряной жар шестнадцатью литрами пива, по восемь литров на нос. Отчего у друга на лице, как после пластической операции, ни морщинки не найдёшь, кожа идеально натянута, приятной одутловатости.

— Бёдра, татуированные резцом Уетонги, прекрасней чешуи макрели. Зря рыбарь веслом гребётся, русалка вряд ли в сетке бьётся.

Степан последний раз критически всмотрелся в картину. На первый взгляд — винегрет. Единого светового фронта нет, опорные плоскости замылены, и хотя внеземные объекты условно должны означать кубки, блюда, фрукты, цветы, так далее, но прямые аналогии не возникают. После минуты разглядывания полутора квадратов тщательно организованного беспорядка, картина начинает внутренне организовываться и навязывать зрителю свои константы. Что и требовалось доказать. Пописал картинку и бросил. А почему? А потому, что ещё сам да Винчи говорил: «Картину нельзя закончить, её можно только бросить.»

— Только сторазбезголовые говорят: «Всего понемножку, а в итоге нуль». У этих рыбарей нет священного весла Гр с мягкими стимулирующими шишечками, третье весло бесплатно, гель-смазка прилагается.

Вильчевский, когда вставал, да давай разбрасывать громы созвучий, размахивая ручищами, Степану каждый раз становилось жалко, что перед дружком его нет площади, забитой гражданами Рима.

— Мы исследуем везде, пробуем и там и сям, сям и там, а в результате находим новые тропинки в душном лесу, полном диких обезьян, пробиваем их без мачете, ногтями и зубами. При всем при том, лично меня каждое шуршание разбужает. Я очень нежный человек, — возвел очи горе. Потом уронил на Степана. — Но не слабый. Кому что надо. Кто согласен тушей лежать в холодильнике глубокой заморозки, кому нужна дискотека, дребедень всякая, другому желательно, чтобы фейерверки были атомными взрывами. Я вот хочу на Страшном Суде подраться с белорожим ангелом. А ты что хочешь, воспитанный аномалиями? — встал, облокотился об горизонт, бородища флагом. — Завтра наши трупы сожрут муравьи! Но сегодня перед нами узловатая мешковина жизни, на которой нам дано право написать свою жизнь. И клянемся не сгибать колени, если мы этого не сделаем! Быть поверхности грубого холста бытием! А если найдутся крохоборы, осмелившиеся утверждать, что сочетание холодных синих тонов эпического пейзажа, не тех примитивных сочетаний, подобных сочетанию цветов светофора, и раскаленных покровов мистерии, не есть новая жизнь, значит, мастер имеет право положить головы этих неинтересных людишек, уроненных аистом по дороге два раза, к ногам изображенной на грубом холсте великолепной Юдифи. Готова ниша новейшему «Золотому веку»! И остаться нам, и бысти! И жить нам вечно! — махнул лапищей. — Даже если муравьи уже сожрали языки до гланд. Сказанное — истина. Ты знаешь, Стёпик, что истина ходит ногой?

Горациевское Nuda veritas. Истина, по древним легендам ходила нагая. А у Вильчевского пошла ногой. Нагая — ногой. Ать-два. Держать строй!

— Она такая голая, благоразумью мачеха. У нее в квартире точно балкона нет! Вытри-ка на лбу красную краску, неряха. Красный цвет — цвет чувственности и животворной силы. Всё на свете красное. Красное, побледневшее от страха, называется розовым. Коммунист может оказаться голубым, в чёрных кожанках у нас только комиссары да гомики ходят, а устыдившись своих наклонностей, записаться в партию зеленых.

— Пойдем сходим в магазин, трёкало. У меня яблоки кончились.

Перед тем как уйти в город, Иван взял тоненькую щетинку, намешал красного кадмия и написал на стене знаменитые слова. «Я верую в Страшный Суд, который осудит на страшные муки тех, кто в этом мире осмелился торговать высоким и непорочным искусством, всех, кто унизил его низменностью своих чувств, подлой жаждой материальных благ. Но я верую, что зато Он прославит верных учеников великого искусства, и окутанные небесным покровом лучей, ароматов и мелодичных аккордов, они навеки припадут к божественному источнику вселенской гармонии.»

В заключении анекдот про русский томагавк.

— На одном берегу мужик, на другом берегу мужик, — перекрикивал людоед Ракшаса дребезжание ступенек пока они винтообразно сваливались вниз. — Один кричит другому: «Эй, лови топор. Что молчишь, не поймал?» Это вам, братцы не по сырому лисировать, в тангенс-котангенс!

Обращаясь у лифтов уже к трём юным эрудитам. Братцы, кряхтя, пёрли стопки книг, держа их у колен и прессуя сверху подбородками, они даже не имели возможности нажать на кнопку лифта. Степан это сделал, пропустил загруженных знанием студиозусов вперед и втянул в кабину за рукав дежурного по тишине, которого остановить практически невозможно. Видите ли Иван Вильчевский постоянно путает вдохновение с возбуждением.

— Возбуждение у нас что? — пристал он к ближайшей книжной стопке, на корешках всё только про физику.

Из-за книг показалось потное от натуги поллица и обьяснило:

— Возбуждение у нас — механическое колебание, испытываемое механизмом или…

— Или фаллическим мускулом, — перебил Вильчевский. — А вдохновение у нас что? Правильно! Вдохновение у нас эт-та абстрактный корень из событий. Волос в волос, голос в голос. Вдохновение у нас эт-та страна из чистого серебра! — многозначительно тряся кулаком над макушкой. Окажись кулак внутри Царь-колокола — набат и паника в Москве. — Незаметно, неуклюже не отсиживать бездарно, претворяясь неимущим. Не стоять не соглашаясь с напряжением пера. Разбежаться и подпрыгнуть, отрекаясь от равнины. Приподнять на крыльях небо, утвердить свои законы всемогущего творца. Захватить всё остальное и попить с коллегой, с воблой жигулёвского пивца. Слышь Андреич, а на кой нам яблоки? Может в пивбар зарулим, да по кочкам? Правда же братцы, наука не пиво, в рот не вольёшь? Пейте пива больше, брюхо будет толще! Пейте пиво пенное, морда будет офигенная! Чё ты всё улыбаешься, Стёпик? Я тебя спрашиваю: собьём мушку али нет?

Город попал в рот ночи. Луна, сделанная из теста, опять полная и лупит вовсю обморочным светом, затмевая тысячеглазое небо. В проеме окна висит шар, и хоть перестало у художника щекотать в мозгу, когда обращались к нему пси-напрямую, неуютное ощущение имело место. Да и шары эти идеальные, черти горох не молотили и, вообще, ума палата…

— Влчек, сделайте одолжение, оборотитесь в главрежа.

Совсем другое дело. Степану привычнее смотреть собеседнику в глазки. Это дикому индейцу шарообразность достаточна. Того спроси: «Почему у солнца не видно рук?», он ответит конструктивно: «Потому что солнце держит руками натянутый лук перед собой».

— У меня печальная новость. Жульен погиб.

Степан замер, забыв о турке. Кофейная пена залила плиту. Противно завоняло горелым. Сматерился.

Хотя цивилизация Жульена могущественна и контролирует розу ветров, но природа есть природа. Мощное статическое электричество в верхних слоях атмосферы, тучи-убийцы, молния попала в цепочку, погибло десяток особей, но для симбиотического организма, состоящего из тысяч едениц, потеря невелика. Сомкнувшись, многокилометровый единый организм полетел дальше по гигантскому кругу своей территории. Относится здесь к смерти, как к смерти одной личности нельзя, смягчает главреж. Их суть не отдельное звено — вся цепь. У них даже национальный юмор есть по этому поводу. Но Бумажному жалко отдельное звено. Вспомнить, как катался пёс в ведре по мастерской…