Чтение онлайн

Сматерился, вытер плитку, зарядил турку снова. Сматерился. Сматерился культурно, не то что однажды. Пошёл в библиотеку, выбирал книгу, рядом телевизор нашёптывал новости, тут услышал о смерти Сальвадора Дали. Матерился так, что книги краснели. Оказалось, он не один был. Из-за стилажа вышла миленькая девушка-библиотекарь с намерением осудить степановы тирады. Но когда узнала, почему посетитель ругается, сама грязно ругалась: «Паллата моя номер шесть, ханаанская! Бордюрина-порепник! Тузенбах Московского Художественного Ак-кадемического!»

Гжимултовский рассматривал «Внеземной натюрморт».

— Полосатое с белой луковицей в основании ты не на моей планете приглядел?

— Я сделал цветочную форму из ваших причальных башен.

— Это не причальные башни, они антиэнтропийные аккумуляторы. Мы пользуемся несвязанной энергией, а избытки её через них передаем на общие нужды. Помимо нас, бинарных существ, энергия необходима другим формам, попроще. Надо сосуществовать, помогая друг другу. Океаническая жизнь до сих пор дика и гневлива. Возимся с ними, что с малыми детьми.

— Наверное те фейерверки над головастиками, когда пролетали над океаном?

— И не только они. Плеченогие продуктусы из асфальтитов. С ними тоже греха не оберешься. Хулиганье!

Степан поднатужился вспомнить что-нибудь плеченогое, но бесполезно. Сколько он миров посетил? Сто? Тысячу? Какое там, тысячу! После первого десятка в голове перепуталось. Это вам не пирамида Хеопса. Таких пирамид в степановой голове уже сто пятьдесят пять миллионов штук и каждую переставить на метр в сторону пара пустяков. Не в них дело, достойный негуманоид. Для думающего художника откровения в интимных мелочах. Пора кончать степаниаду. Работы накопилось — оформиловка, холсты ждут, яблоки закончились, членские взносы платить. И Аби вернется со дня на день. Все вселенские разносолы яйца выеденного не стоят против одного её поцелуя за ухо. Посмотрел турист соседние галактики и будя. Зато если его краля начнёт ластиться… пусть хоть с работы увольняют за прогулы, а не надоест!

— Ты у нас был от силы два часа. Разве можно охватить даже главное за такое время?

С такой информационной подкормкой Степану не 27, а 72, по крайней мере.

Думается, охватил он достаточно. Господи, чего только не охватил?! Искусство резонанса. Плетёнка из водопадов, где поразили не вертикальные струи, а горизонтальные, вопреки непреложному тяготению. Песочные куличики высотой в полкилометра, не рассыпающиеся благодаря искусству истинного резонанса. Возьмите совок, подите на пляж, сгребите песочную кучу высотой хотя бы в метр, переверните её кверх ногами так, чтобы основание у кучи был с донышко стакана. То-то же! А меховые башни Алькоры? Разве не охватил? Какая архитектура! Глаза открылись раз и навсегда. А пузыри в туманностях иррадиации? Его там встречали в каком-то порепанном блиндаже три правительственные персоны (у одного ноги — классическая русская табуретка). Он этих друзей даже после нарисовал от удивления. А фарфоровые рулеты птицеголовых обзирал, кряхтя от удовольствия. А перевернутые амфоры на этом… как его..? Где эти… мешки с телосложением лица цвета влюблённой жабы… Ну, не важно, где. А разумные кристаллы, в башке которых искрит от мыслей так, что они с Терентием чуть не ослепли? А свинцовая планета, вертящаяся с умопомрачительной скоростью? С такой умопомрачительно-удручающей скоростью, что идешь по ней в наклон, царапая подбородком поверхность. Не поверхностью царапая подбородок, а наоборот, своей трехдневной щетиной царапая поверхность с угнетённым восторгом, потому что всю планету покрывает густо заваренная желеобразная жизнь. Другой там не выжить. Киселята выделяют чистый кислород, Степан шлем открыл, фильтры редуцировал и такую пьянку с желе устроил! Всплывающие с больших глубин водолазы знают о чём речь. Да и художнику бы там шага не ступить, кабы не сверхмощный скафандр. Скафандр, наверно, тоже надорвался. А не охватил он версали водяного мира? Всё, как положено: стены, потолок, арки, пилястры, колонны, прочие архитектурные причиндалы, вот только вместо пола — вода. И жизнь в воде. Зачем было разворачивать такие архитектурные грезы над основными событиями, непонятно, хотя ему долго втолковывали. Не охватил значит, чувствуя себя простым карандашиком в коробке с цветными карандашами. Попросил только, чтобы в следующий раз попали туда, где без комментарий ясно. Повезли на планету с живыми городами. Гигантская капля, лежащая в ледяной долине, не просто город, или, как раковина моллюска, само вообщежитие и есть единый живой организм, но состоящий из отдельных особей. Лежат эти граждане плотными рядами, шпротами. И если исходить из того, что к голове тельца их всё утончаются и утончаются, чуть не на толщину волоса, а на самом кончике-головке — фасеточное супероко, состоящее из множества малюсеньких индивидуальных глазиков… Вот и привезли туда, где понятно. На его вопрос: «Есть ли у них искусство?», бодрый ответ: «Есть! Прекак же-с!» Супероко смотрит на свой хвост, толстый конец капли, на котором червятся иероглифы. Индивидуальные окошечки-фонари сливаются в причудливейшие письмена, вот эти закарюки на заднице города и есть искусство. Общественное их рассматривание и прочтение — предмет эстетического наслаждения и индивидуальной творческой удачи, либо неудачи. Пришлось только почадить мозгами, почесать в затылке, прикинуться толковым парнем, поблагодарить и двигать дальше, разбредаясь глазами от удивления.

Когда писал клеймовые, изобразил инопланетные обьекты и пейзажи в клеймах по периметру (не понадобился запрещённый фотоаппарат), заслужив себе незаслуженную похвалу от своей галерейщицы: «Фантазия у тебя, однако, Стёпа, шизофреническая.»

Позже, правда, философское осмысление взяло своё над непритязательными понятиями среднеарифметического туриста. Сам, было дело плевался, когда его завели в китайский ресторан, где желтокожее чудовище без угрызений тайных добродетелей на его глазах брало из корзины змею, мгновенно освежевывало и живую ещё, тут же жарило, так, что у змейки открывался рот с укором. Сколько не далось пониманию? Ужас сколько! Практически девяносто девять процентов. Сидеть где-нибудь на камушке, например, в Плеядах, смотреть на выращиваемые бесконечные языки, один красивей другого, стелющиеся к горизонту, и говорить себе: «Да-а, до чего мы лопоухие. Одно ухо будет тюфяком, другим можно укрываться одеялом». И сказано не потому, что верно аллегоризирует какую-то мысль, а только оттого, что уже потерялся в бесконечном разнообразии вселенной. Ну дураки, в самом деле! Вот Земля, вот Христосик, вот молельня — и всё! Сшито в подвале левой пяткой на колене из неликвида. Ничего другого не существует. Бог, создавший сущее. Да ему бы хоть в каком-нибудь одном месте носки заштопать. Уважаемые верующие, подведём итоги. Сидеть на голове, как вы пытаетесь, конечно умно, но неудобно, попа всё-равно в два раза шире. Переворачивайтесь.

После беготни по вселенной с гастритной спешкой полезны некоторые мелкие выводы. После свинцовой планеты сказал себе: «В этой жизни надо всё успеть. Поэтому торопиться не надо. Отныне живёшь с черепашьей скоростью. Но! Время не терять. 1 — спать не больше семи часов. 2 — не сидеть перед телевизором с оловянными глазами. 3 — не вести пустые разговоры со случайными людьми. 4 — не пьянствовать больше суток. 5 — не стирать носки руками, сразу выкидывать и покупать новые.

— Головатый говорил, что тебя в первую очередь интересовало искусство. Нашел что для себя?

— Да я даже стиль в живописи поменял от впечатлений на анилиновый. Помню… забыл название планеты… жарко там было и липко, как в кроссовке бегуна… туманы эти жирные… Там вообще не видно ни черта, кроме люм-шаров, как оказывается, только для меня навешанных. Местные жители режут такие деревянные картины для ощупывания. Забавно. Они вроде голотурий, наших морских огурцов, я их ел на Тверской в ресторане, нежными животами ползают по деревяшкам и навроде того, что эстетически наслаждаются, вплоть до оргазма. Поползали бы склизняки у меня по мастерской. Никакого тактильного удовольствия — одни занозы. На Бубль-гумии, помню, свежевыплюнутая жвачка на кустах… Головатый ехидничал: выпусти этих художничков на Земле, фаги, из чисто эстетического интереса, сожрали бы нашу флору в неделю заради творческого эксперимента… Закаты там такие, что глупеешь от восторга. С живописью тоже… с графикой… Слушайте-ка, Влчек! — Степан напружинился. — Мне проговорились, что было еще условие, из-за которого выбрали мою картину. Рассказали может быть ненароком или уж такая жуткая тайна?

Гжимултовский сел в кресло, нога на ногу, и Степан зад приудобил.

— Не то чтобы какая-то особенная тайна…

Что-то дуайен мямлится. Потребовал полного откровения и додавил на свою голову.

— П-п-п… — застряв на любимой согласной русских. — П-полный пардон ин куэста партэ! Я — сумасшедший?!

Вскочил на резвы ноженьки, заметался по мастерской, похожий на кормилицу, потерявшую молоко. Ничего себе откровение!

— Сильно сказано. Мы лишь, разумеется после портрета, подправили кислотный баланс в дивергентных сетях мозга. Ничего тревожного не было, но понимаешь, когда-нибудь в будущем, из-за этого сбоя, такого маленького, что в пивной кружке можно искупать, могли бы быть повреждены мишени лимбической системы в таламусе, что уже нехорошо. Сейчас-то всё в порядке, благородный дон.

Оттого, что в порядке, степанов страх, на удивление, быстро истаял, а полюса, соответственно, поменялись. Но как же ему теперь картины писать? Художник без профсумасшедшинки, что физик без постоянной Планка. Однако главреж заверил, что задуренных картин он не перестанет писать, а забота их не перешла разумных границ. Не взяли из коробка ни одну из спичек. Ликвидировали только приблудную, она рядом с коробком лежала в опасной близости от трущей поверхности. Дернулся бы когда коробок, спичка случайно вжикнула о тёрку, а там как получилось бы, сама сгорела бы, а могла ведь и все спички спалить. Так что пиши свои картины, Степан Андреевич, сколько душе угодно. Главное — главное сделали. И со стороны портретируемой случилась соответствующая критическому моменту аура, и портрет был полем Армагеддонской битвы, где сошлись в обоюдном перекоре силы света и мрака, и портретист не оплошал. Не то чтобы полный шизик, но немного с левой нарезкой творческой сумасшедшинки. Совпадение.

Степан брякнулся на подоконник, застыл. Посидел-посидел, поутюжил лицо ладонями к кончику носа (увидели бы массажисты, разглаживающие морщины от носа, — избили), потёр кончики пальцев, будто стирал отпечатки пальцев, подтянул носки, прокашлялся. И пусть! Проехали.

— Я, ведь, Степан, к тебе с тремя моментами прибыл.

«Жуля как жалко! Момент тебе, негуманоид, так-твою-перетак!»

— Последнее дело — подарок.

Какой ещё подарок? Он и так всем доволен. Аби днями прибудет, загоревшая гладкая. Звездолет персональный в гараже стоит. Получку только получил. Все здоровы. Скоро напишет великое русское понятие — «Дурак». Серию придумал такую, что академики, с рвением дружные, будут свои клизмы вместо кистей… или наоборот использовать.

— Подарочек дорогого стоит. Раз подарили — иди срывай.

Если не фрукт, подарки, что ли, срываются с деревьев, если это не новогодняя елка? Сюрприз за сюрпризом. Его дивергентные сети уже отказываются служить из-за переизбытка информации.

— Признаюсь: хватит болтаться по вселенной. Переловил мух за любые лапки. Удовлетворён. Спасибо вам за внимание.

Главреж в проеме окна. Луна нимбом. Даже два нимба: первый черный — поля шляпы, второй слепящий — ночное светило.

— Ожидалось это, дружище.