Чтение онлайн

— Если ты собираешься говорить со мной о своих шлюхах, то я вешаю трубку.

— Ты сказала Ксюше, что у Пантелеевой сифилис, — отрезал он и я часто заморгала, глядя на свое отражение.

Ах.

Тот разговор.

Проведя рукой по белому шелковому платью, которое было на мне, я коротко и нехотя ответила:

— И?

— Мне было чертовски противно это слышать.

— Представь, что ты действительно переспал с ней и заразился. Хотя, может, тебе и представлять это не нужно.

— Прекрати! — внезапно рявкнул Громов. — Я ничего не хочу о ней слышать, — я тоже не хотела и мне было на руку его желание опустить этот разговор. — И к твоему сведению, я не спал с ней.

Опустив взгляд на свои босые ноги, я с любопытством спросила:

— И что же ты сделал?

Мгновение он колебался, а потом сказал:

— Отыграл перепуганного до смерти придурка и сказал им, что иду в клинику отчима Рябинина.

— Но ты этого не сделал.

Он снова не нашелся с ответом, тогда как я сегодня была чересчур словоохотлива.

— Хотя стоило бы, не так ли? — съязвила я. — Кто знает, обладателем какой венерической заразы ты являешься, — повторила я злосчастные слова подружки Шиловой. — Ты мне скажи — ты со мной этим не поделился?

— Градова, чтоб ты знала — это, мать твою, не смешно! — Соколова сильно подпортила настроение Громову с помощью надуманной информации, которой я с ней поделилась. Надо будет ее как-нибудь отблагодарить за это. — И поверь мне, ты чиста точно так же как и я. Знаешь, какой подарок мать преподнесла мне на шестнадцатилетние? Безлимитный запас презервативов, которыми я ни разу не пренебрегал. Я знаю, что такое ЗППП и мне такого счастья не надо.

— Но со мной ты был без… — я даже не успела договорить, когда он перебил меня.

— Потому что это ты! — выпалил Громов, заставляя мое сердце болезненно защемить, пропустить удар и вновь вернуться к своей работе. — С тобой всё было по другому. Это был не очередной грязный трах, это было чистое занятие любовью.

Надо отдать Данилу должное, имея приличный опыт в соблазнении девиц, он в мастерстве освоил искусство словесного обольщения. Девушки ведь любят ушами.

— И, видимо, такая любовь не пришлась тебе по душе, раз ты не так давно флиртовал с Шиловой, которая добавляет тебе очков как бабнику, рассказывая о вашем потрясающем сексе на одной из новогодних вечеринок. Вот только непонятно, кто из вас двоих врет? Ты сказал, что у вас ничего не было, — упрекнула я, надевая на запястье тонкий золотой браслет.

— Ты знаешь, что я тебе не вру, Принцесса. А я знаю, что ты не повелась на тот спектакль, — пробормотал Данил.

Спектакль для одного зрителя, для меня…

Громов хотел заставить меня ревновать.

Придурок.

Я была там, когда Громов предлагал Лизе “классно провести время”, и, конечно же, она с радостью согласилась, засияв от счастья. Я не могла не подслушать их, они очень громко и беззастенчиво флиртовали прямо посреди коридора.

Мне было больно видеть его с другой девушкой, но я сказала себе, что на этот раз меня это не должно было волновать. Я уже порвала с ним и он был волен встречаться или спать с абсолютно любой девушкой, с какой ему только заблагорассудится.

И все же от их вида у меня перехватило дыхание, стало трудно дышать, и мне захотелось избить его до полусмерти за то, что он заставил меня так себя чувствовать. А еще вцепиться в волосы Шиловой за то, что она с ним флиртовала.

Но я не собиралась впадать в ярость и звонить ему, чтобы еще раз отчитать. Я знала, что он только этого и добивался.

Поэтому я не стала этого делать.

Поделом этому придурку за то, что он умышленно заставлял меня ревновать.

— Может, увидимся? — спросил Данил обнадеживающим тоном. — Я соскучился по тебе.

— Ни за что, — я взяла из шкатулки золотые серьги с жемчугом, идеально подходящие к выбранному платью, и, зажав телефон между плечом и ухом, поочередно надела их. — Я занята.

— Чем?

— И ты действительно думаешь, что я тебе скажу?

— Мы же друзья. Мы должны всё рассказывать друг другу.

— Мы с тобой не друзья, никогда ими не были и не будем, — тут же парировала я, а потом вспомнила о встрече с Рябининым, что натолкнуло меня на одну мысль. — И если ты считаешь, что друзья так и поступают, то, получается, ты им всё рассказываешь?

Данил, должно быть, почувствовал, что что-то было не так, потому как начал осторожничать:

— Что ты имеешь в виду?

— Кто о нас знает, Громов? — я умирала от желания спросить об этом с тех пор, как встретила Рябинина. Но Данил давно не звонил мне, а когда звонил — я была слишком занята, чтобы ответь. — Кто?

На другом конце провода повисло гробовое молчание.

В нетерпении я начала вышагивать по комнате, слушая гулкий стук сердца.

— Я считаю до трех. Раз…

— Я никому не говорил, Таня, — слабо возразил он.

— Два…

— Я не говорил, клянусь…

— Три…

— Орлов знает! — быстро выпалил он. — Но я ему не говорил. Он сам догадался.

Я перестала вышагивать и мысленно прокляла его.

— Кто еще? — спросила я.

— Только Леша. Клянусь.

Значит ли это, что он не знал, что Рябинин тоже был в курсе нашей связи? И Романов, к слову, тоже.

Должна ли я была сказать ему об этом?

В конце концов, я решила этого не делать. Я бы не хотела, чтобы это спровоцировало возможный конфликт между ними.

К тому же у меня было ощущение, что Рябинин не собирался говорить об этом. Я его сильно обожгла, а в таком обычно не признаются.

— Что он сказал тебе? — продолжила я свой маленький допрос.

— Он… он сказал, что я должен всё исправить и вернуть тебя.

На доли секунды его слова ввели меня в ступор, побудившем распахнуть рот в немом порыве.

— Чушь, — только и смогла вымолвить я в ответ.

— Клянусь, он сказал мне исправлять свои ошибки. Он даже пообещал, что больше не будет прятаться, когда я… я познакомлю вас. Он этого хочет.

— То есть он еще и знает, что я была твоей лучшей подругой детства?! — спросила я, пребывая в еще большем шоке.

— Да. Он догадался.

Я замолчала, всё обдумывая.

Это значит… Олов нас благословил?

Первый по значимости человек в жизни Громова дал добро на наши с ним отношения и даже подталкивает друга ко мне?

Я покачала головой, быстро заглушаянадежду, зародившуюся в моем сердце.

Было уже слишком поздно.

Дни превратились в недели.

А недели превратились в месяцы.