Чтение онлайн

– Описание?

– Русые волосы, серые глаза, рост средний, возраст около тридцати. Европейский тип. Особых примет нет. Говорит по-немецки и чешски без акцента. Коммерсант, поэтому, скорее всего, одет хорошо, платит не торгуясь.

Мюллер кивнул, убрал блокнот. Он не задал ни одного вопроса – только у двери обернулся и сказал: «Мне надо сутки».

Ронге остался один. Он посмотрел на часы, было начало седьмого. Он знал, что в «Отель де Франс» был один аппарат, на конторке у портье. Междугородние звонки фиксировались в журнале, это правило было установлено почтово-телеграфным ведомством ещё в мирное время. Нужно было поднять этот журнал. В центральной телефонной станции Вены у Ронге был человек, некто Грюнберг, старший техник, ведавший учётом междугородних соединений. Ронге снял трубку и набрал номер станции. После двух гудков ответил дежурный. Ронге назвался и попросил к аппарату Грюнберга. Тот подошёл через минуту, видимо, был где-то в аппаратной, потому что голос звучал на фоне ровного гула и щелчков.

– Грюнберг, это Ронге. Можешь говорить?

– Да. Я один.

– Мне нужен журнал междугородних соединений отеля «Отель де Франс» на Шоттенгассе. Период, с девятнадцатого по двадцать пятое мая. Все исходящие звонки. Номера, даты, продолжительность.

– Журналы хранятся в архиве. Это не моя епархия, но я придумаю причину. Сделаю. К десяти утра.

Ронге повесил трубку. Снова закурил. За окном разгорался день, но он этого не замечал. Он прокручивал в голове одну и ту же мысль – почему аргентинца первыми нашли немцы, а не они. Ответ он знал, но легче от этого ему не становилось. Они были слишком перегружены. Атака на штаб-квартиру, целая лавина диверсий, поиски немецкого следа. Чертов аргентинец играл как по нотам, а они тыкались носом, как слепые щенки. Ронге сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он должен найти этого типа. Найти, и сделать так, чтобы тот перед смертью пожалел, что родился на свет.

Ронге сидел за столом, положив руки на разложенные листки, и ждал. Ждать он умел.

Дождь кончился, и солнце показалось из-за облаков. Ронге протянул руку к кофейнику. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задёрнутую штору, блеснул на его хромированной поверхности так, что Ронге на мгновение зажмурился. Он замер с вытянутой рукой.

Аргентинец не знал, что война начнется в конце мая. Ни один генштаб в мире не знал этого.

Ронге медленно, словно всё ещё прислушиваясь к чему-то внутри себя, опустил руку на стол. Солнечный луч переместился, скользнул по краю чернильницы, высветил пылинки в воздухе, и Ронге вдруг увидел то, что ускользало от него все последнее время.

Эта мысль не была внезапным озарением, скорее, она напоминала поворот ключа в замке, когда все детали механизма встают на свои места. Ронге перебирал в памяти каждый шаг противника – Вена, Брно, Будапешт, снова Вена, Усти-над-Лабем, Блумау. Чёткая последовательность, выверенная до часа. Ни одного лишнего движения, ни одной случайной детали. Человек действовал так, словно у него в руках был готовый план всей операции, разработанный за несколько месяцев до её начала. Только этот план составлялся в расчете на мирное время, когда границы открыты, пароходы ходят по расписанию, телеграммы не читает военная цензура.

Ронге почувствовал себя не охотником, изучающим след, а механиком, обнаружившим наконец причину неисправности. Вся неуязвимость аргентинца, всё его дьявольское преимущество, так бесившее Эвиденцбюро в майские дни, держалось на двух простых вещах – он знал, что будет завтра, потому что сам это завтра и определял, и он действовал в одиночку, без поддержки сети. Он просчитал реакцию властей, действия полиции и контрразведки, алгоритмы проверок, и словно просачивался в те зазоры, которые оставляла рутинная, ещё мирная машина империи. Он был на шаг впереди, потому что сам задавал темп, а имперский аппарат лишь реагировал, всегда с опозданием на сутки, на двое.

Теперь всё переменилось. Война смяла его график, как паровой каток. Ронге вспомнил сводку почти месячной давности. У аргентинца оставалось полторы тонны динамита и снайперская винтовка, которой он ни разу не воспользовался. Воспользуется? Вряд ли. Он не работает на немцев, это точно. Значит, остаются новые «союзники» – французы, англичане, русские. Сербов Ронге исключил из рассмотрения сразу, их военная разведка была под таким плотным колпаком, что спланировать эту операцию, так, чтобы о ней не узнало Эвиденцбюро, было просто невозможно. На кого бы он ни работал, дальнейшие диверсии не в их интересах. Значит, ему остается только одно – убраться из страны. Он не может пойти в консульство или военную миссию, Эвиденцбюро сразу же выявит это, и политические последствия будут катастрофическими.

Возможно, аргентинец планировал уйти через Швейцарию или итальянскую границу в конце мая, когда на пропускных пунктах ещё царила обычная курортная неразбериха. Возможно, планировал сесть на пароход в Триесте восьмого июня, спокойно, без спешки, с хорошо изготовленными документами. Но теперь границы перекрыты, дипломатические каналы сжаты до игольного ушка, а каждый нейтрал с иностранным паспортом вызывает у жандармов не зевоту, а пристальный интерес. Человек, который почти месяц переигрывал всю секретную службу империи, в одночасье превратился из охотника в дичь, загнанную в угол.

Ронге поднял голову и посмотрел на карту. Все выходы перекрыты. Аргентинец, без сомнения, уже понял это. Он где-то здесь, внутри страны, и вынужден теперь следовать не заранее прописанному плану, а импровизировать на ходу. Это меняло всё. Импровизация – вещь опасная для любого разведчика, но для одиночки, привыкшего полагаться только на собственные расчёты, она опасна вдвойне. Человек, действовавший всегда на два шага впереди, теперь вынужден реагировать, а не предвосхищать. Та почва, на которой он стоял так уверенно ещё неделю назад, ушла у него из-под ног. И рано или поздно, скорее рано, потому что война не даёт времени на раздумья, он ошибётся. Где-нибудь не рассчитает время, сунется не в тот переулок, доверится не тому человеку, оставит след, который в мирной рутине затерялся бы среди сотен других, а в военной – ляжет на стол Ронге донесением в тот же вечер.

Ронге придвинул к себе пепельницу, сбил с сигареты наросший столбик пепла. Мысль, начавшаяся с солнечного зайчика на кофейнике, разрасталась, тянула за собой всё новые подробности, и каждая из них неумолимо ложилась в общую картину.

В стране шла всеобщая мобилизация, и это означало, что тридцатилетний мужчина, здоровый, без явных физических изъянов, не может просто так ходить по улицам, снимать комнаты, покупать билеты, сидеть в трактире над кружкой пива. Сама система военного времени, запущенная императорским указом, работала теперь против него беспощаднее любого жандарма, неумолимее любого осведомителя.

Ронге представил себе эту картину. Призывные пункты, развёрнутые в каждом районном управлении. Военные патрули, проверяющие документы на вокзалах, у мостов, на перекрёстках. Обходы квартир участковыми комиссиями – учёт военнообязанных, ещё не явившихся по повестке. Дворники обязаны докладывать о каждом подозрительном жильце в течение суток. Хозяева гостиниц – подавать списки постояльцев в полицейский участок каждое утро. Любой человек без мобилизационного предписания, без призывной книжки, без справки об отсрочке – уже не просто лицо без регистрации, а потенциальный дезертир. Его заметят не потому, что ищут именно его, а потому, что теперь ищут всех.

Аргентинец оказался в мышеловке. Империя, ещё месяц назад казавшаяся рыхлой, неповоротливой, пронизанной коррупцией и бюрократическим равнодушием, на глазах превращалась в единый военный механизм, и каждый винтик этого механизма – жандарм на станции, писарь в управе, аптекарь, почтальон, дворник, теперь невольно работал на Эвиденцбюро.

Аргентинец был один. В этом заключалась его сила, пока он атаковал. Теперь это стало его главной слабостью. У него не было сети, которая могла бы спрятать его, обеспечить документами, переправить через кордон. У него, скорее всего, не было даже того элементарного, что имел любой заброшенный в тыл противника агент – явки, пароля, запасного канала. Он переиграл Эвиденцбюро в одиночку, но теперь одиночество оборачивалось против него, загоняя его в угол, где не было ни одной двери.