Чтение онлайн

Ронге попытался взглянуть ситуацию с той стороны, со стороны противника. Это было единственное, что имело сейчас значение – что аргентинец знает о себе и о мире вокруг.

Аргентинец, несомненно, знал три вещи. Первое. Его словесный портрет передан полиции и контрразведке. Этого можно было не доказывать, это следовало из простейшей логики. Второе. Все иностранцы под особым контролем. На любом перроне, у любой кассы, на любом пропускном пункте обладателей заграничных паспортов отводили в сторону и проверяли отдельно, дольше, тщательнее. Аргентинский паспорт, который ещё в середине мая был золотым ключом, теперь становился клеймом. Третье. В стране всеобщая мобилизация. Здоровый тридцатилетний мужчина не мог существовать легально ни в одном городе империи. Сама система учёта выталкивала его из любой щели.

Из этих трёх условий, жёстких, как стены тюремной камеры, следовало, что у аргентинца есть только два пути. Первый – нелегальный переход границы. Второй – попытаться затеряться в потоке призывников.

Нелегальный переход означал, что аргентинцу нужно пересечь швейцарскую границу в Тироле, либо итальянскую в Каринтии вдали от официальных пунктов. Для этого нужен был проводник. Местный, знающий перевалы, умеющий обходить пограничные посты. Но проводники – охотники, пастухи, лесники, были предупреждены жандармерией в первые же дни войны. Им объявили, что их услуги теперь караются по законам военного времени, и не штрафом, а трибуналом. Те, кто раньше водил контрабандистов за деньги, теперь сидели тихо. Без проводника горы, даже в начале лета, это почти гарантированная встреча с пограничниками. Кроме того, нелегальный переход означал движение через местность, где дороги патрулировались, контроль на железнодорожных станциях был усилен, крестьяне докладывали о чужаках. Любая случайность – проверка на просёлочной дороге, лишний взгляд трактирщика, ночлег в стогу, который утром обнаружит лесник, обрывала весь маршрут.

Второй путь – затеряться в массе призывников. Этот вариант выглядел на первый взгляд безумным, но на деле был единственным, где у аргентинца сохранялась хоть какая-то свобода манёвра. Мобилизация создавала колоссальный человеческий поток. Тысячи людей ежедневно прибывали на сборные пункты, получали обмундирование, грузились в эшелоны и отправлялись на фронт. В этом потоке стирались индивидуальности, до тщательной проверки каждого никому не было дела. Офицеры, формировавшие маршевые роты, в глаза не видели своих подчинённых ещё день назад. Переклички проводились наспех, люди путались в фамилиях, теряли документы, получали новые. Хаос первых недель войны был так велик, что человек с военным билетом, пусть даже поддельным, мог раствориться в нём быстрее, чем в любом другом месте империи.

Настоящий военный билет можно было купить у недобросовестного писаря или добыть через уголовников, промышляющих кражами у новобранцев. Поддельный – заказать у фальшивомонетчиков. В любом случае это означало выход на преступный мир, а значит, новые контакты, новый риск. Но этот риск был просчитанный. В отличие от слепого риска нелегального перехода, где аргентинец зависел от местности и случая, здесь он зависел от людей, а с людьми он работать умел.

Ронге выпрямился, потёр переносицу и впервые за утро почувствовал, что картина начинает складываться. Аргентинец почти наверняка выберет второй путь. В хаосе мобилизации одиночка, умеющий импровизировать, мог рассчитывать на выигрыш.

***

Хулио Перейра шёл по улице, заложив руки в карманы брюк, и походка его была ровной, неторопливой, как у человека, вышедшего прогуляться перед обедом. Склад, где в начале мая он оставил полторы тонны динамита и винтовку в промасленной ветоши, показался справа, глухие ворота, заржавевший замок, облупленный карниз. Он даже не притормозил. Только скользнул краем глаза по створу ворот и прошёл мимо.

Винтовка, динамит. Какая, к чёрту, теперь винтовка, когда началась война.

Он свернул на перекрестке, миновал булочную и аптеку, у дверей которой толпились женщины с рецептами. Впереди, через квартал, на углу возле газетной тумбы двое ландштурмистов в мятых фуражках проверяли документы у пожилого господина. Перейра перешёл на другую сторону, не прячась, а просто потому, что ему было удобнее идти в тени, и свернул еще раз. Сердце стучало ровно.

Вся операция закончилась в то утро, когда на вокзале он увидел мобилизационный указ, отпечатанный на серой бумаге. Он прочитал его дважды, потом ещё раз, после этого он снял номер в дешёвой гостинице, где портье не спрашивал паспорт, потому что брал тройную плату.

Перейра дошёл до конца переулка и остановился у витрины часовой мастерской. Стекло было мутное, за ним виднелись циферблаты, гирьки, бархатные подушечки с наручными часами. Он смотрел на витрину, но видел отражение улицы. Из арки дома выехала телега с ящиками, и возница, не слезая, крикнул что-то мальчишке, бежавшему вдоль тротуара.

Перейра знал, что его приметы есть у полиции. Знал, что аргентинский паспорт нельзя показывать никому. Знал, что каждый час, проведённый в Вене, увеличивает вероятность встречи с патрулём. Знал, что оставаться в гостинице больше нельзя. Портье пока ничего не говорил, но его глаза уже сегодня утром смотрели с тем выражением, какое появляется у людей, решивших, что цена на молчание возросла.

Перейра оторвался от витрины и двинулся дальше, в сторону вокзала Франца-Иосифа. Ему нужен был военный билет. И он знал, где его искать.

***

Перейра вышел из здания вокзала Франца-Иосифа не через центральные двери, а боковым ходом, которым пользовались носильщики и железнодорожные рабочие. Он перешагнул через ржавый водосточный жёлоб, обогнул гору пустых ящиков и оказался в узком проулке, тянувшемся вдоль глухой стены пакгауза. Вена умела прятать свою изнанку. В двух шагах от парадного фасада, где сверкали витрины и прогуливались дамы в шёлковых платьях, начинался совсем другой город, город ночлежек, скупок краденого, карманников и трактиров, в которых не спрашивали имён. Перейра знал эту Вену не понаслышке. Он изучал её так же методично, как изучал расположение пороховых складов и графики патрулей. На карте, которую он составил ещё до начала операции, квартал между вокзалом и берегом Дунайского канала был отмечен как зона «повышенной вязкости» – здесь оседало всё, что империя выбрасывала из своих парадных подъездов, и здесь же можно было найти то, чего империя не продавала официально.

Он миновал трактир с заколоченным окном, из-за двери которого тянуло кислым пивом и табачным дымом, и свернул к лестнице, спускавшейся в полуподвальную лавку старьёвщика. Вывески над лавкой не было, только крюк, на котором когда-то висел фонарь, да облупленная ставня, прикрытая изнутри. Перейра спустился, толкнул дверь и вошёл.

В лавке было сумрачно. У прилавка, заваленного грудой ношеной одежды, сидел хозяин, грузный мужчина с оплывшим лицом и руками, лежавшими на животе, как два куска теста. За его спиной, на полках, громоздились узлы, коробки, старые шляпы, связки ключей и неизвестного назначения жестяные коробки. Хозяин поднял глаза на вошедшего, но не произнёс ни слова.

– Мне нужен военный билет, – сказал Перейра. – С описанием, подходящими под мой рост и цвет волос. Австриец или чех, не важно. За скорость плачу отдельно.

Хозяин молча разглядывал его. Перейра знал этот взгляд, оценивающий, липкий, взвешивающий не столько платёжеспособность, сколько степень риска. Наконец старьёвщик кивнул, скорее себе, чем посетителю, и сказал:

– Сиди здесь. Никуда не ходи. Если через час не вернусь – уходи и больше не возвращайся.

Он обернулся и крикнул в подсобку:

– Густав, присмотри за посетителем. Есть дело, я пошел.

Хозяин выбрался из-за прилавка и, не глядя на Перейру, вышел. Дверь за ним закрылась с мягким стуком. Из подсобки выбрался заспанный тип, буркнул из-под носа «привет» и развалился на стуле, натянув кепку на глаза. Перейра подошёл к окну, затянутому изнутри бумагой, присел на подоконник так, чтобы видеть дверь и одновременно контролировать типа в кепке.

Время тянулось медленно. За все время тип не проронил ни слова. Наверху по мостовой прогрохотала телега, и с потолка посыпалась известковая крошка. Где-то далеко, за пакгаузами, прогудел паровоз.