Чтение онлайн

Рядом - Зайков, приземистый крепыш в своем неизменном промасленном бушлате.

– Лейтенант Волосов прибыл для дальнейшего прохождения службы!

Он по правилам отдает честь, а в левой руке держит вещмешок. Солдаты внимательно наблюдают за нами. Я подаю руку:

– Располагайтесь. Поужинаете, а потом поговорим о делах.

– Я уже ужинал. Так что - готов.

На меня весело смотрит старый знакомец - Зайков:

– Здравия желаю, комбат!

Я тоже радостно улыбаюсь ему и жму руку:

– Молодец, что к нам вернулся! Очень хорошо. Тебя как раз и недоставало.

– Потянуло обратно. Вроде как в свой экипаж. Домой, что ли.

– А как твоя рука? Крутить баранку сможешь?

– А то! Ну! Зажило, как на собаке. А у вас, ну, у нас то есть, что нового?

– У нас, знаешь, новости бывают каждый день. Твоего командира орудия Малькова убило. Уже больше месяца прошло. Ночью немцы просочились. Разрывной пулей. Разворотило. До санбата не довезли. В общем, плохая новость. Вот...

Мальков был командиром орудия не хуже Батурина, но другой человек: добрый, хотя и строгий, твердый. Чем-то напоминал молодого Никитина. Солдаты ему доверяли, уважали и, больше того, любили. Своих и чужих солдат он называл "милок":

– Ты, милок, повеселее поворачивайся, - говорил он, - не могилу копаешь, - орудийную площадку. Пошире, пошире давай, чтоб пушку развернуть можно! Так! Молодец!

Малькова на батарее все так и звали "Милок". Теперь Милка нет...

– Вот, - заканчиваю я, - живы будем - не умрем. Пойдешь в первый взвод к лейтенанту Волосову. Устраивайся здесь. А завтра разберемся. Утро вечера мудренее.

"Пойдемте, покурим",- приглашаю я обоих взводных, и мы выходим во двор. Выясняю, что Волосов из госпиталя, до ранения воевал в гаубичном полку, хорошо знает 122-миллиметровую систему, но и с нашей немного знаком. Вести огонь по танкам ему пришлось лишь дважды. Поэтому у нас он должен кое к чему присмотреться, привыкнуть. Чувствую, что небольшой первоначальный инструктаж ему нужен:

– Работа у нас простая, но требует навыка и сноровки.

Я с увлечением рассказываю об особенностях прямой наводки: от выбора огневых позиций до определения упреждений при стрельбе по движущимся танкам. Ведь я окончил специальное училище противотанковой артиллерии и помню, как этому учили нас.

– Хорошая вводная. Пригодится, - говорит Волосов. У ворот возникли три плохо различимые фигуры:

– Эй, славяне, это не хозяйство Сапунова?

Мы подходим, и я вижу капитана и двух солдат.

– Вы из артполка? Или бронебойщики? Кузнецовские, что ли?
– спрашивает капитан.
– Что, лейтенант, своих не узнаешь?

– Я всех капитанов не знаю. Кто вы?

– Мы из сапуновского хозяйства. Только подошли. По карте - наш район вроде. Выходит, стрелковый полк нашей дивизии весь день протопал. Бедная пехота! Ну, завтра наш городок будет забит войсками.

– Да, товарищ капитан, мы кузнецовские. Пойдемте, покажем, где штаб Кузнецова. Это рядом. Там все и выясните.

Мы провожаем пехотинцев к штабу, вызываем дежурного и возвращаемся в свой дом. В нашей комнате стало тесней, накурено и шумно. Зайков громко балагурит о госпитальной жизни. Кириллов в углу режется в подкидного с телефонистами.

Я снимаю полушубок и шапку, выхожу в прихожую и замечаю, что дверь на хозяйскую половину приоткрыта. Подхожу ближе - за дверью стоит Ева и делает мне знаки рукой: "Иди сюда!"

– Мне нужно поговорить с вами. Можно? Выхожу и плотно закрываю за собой дверь.

– Что случилось, Ева?

– Пойдемте в комнату, а то здесь все слышно.

Ева печальна. Она как-то сникла, говорит тихо:

– Я хотела попрощаться, Михал.

– Почему? Мы не уезжаем еще.

Уезжает, оказывается, она. Родители хотят отправить ее к тетке за сто

километров отсюда. Там нет солдат, и всем будет спокойнее.

– А ты? Ты согласна ехать, Ева?

Мне становится не по себе. Так неожиданно все рушится. Гибнет надежда.

– Не надо уезжать. Успокой родителей. Наши солдаты никого не обидят. Все будет в порядке. Правда. Поговори с ними еще.

Едва касаясь, глажу Еву по голове. Чувствую под рукой мягкие шелковые волосы. А она испуганно смотрит в мои глаза. Беру ее за руку. Меня пронизывает ток, исходящий из ее нежной теплой ладони.

– Останься, Ева. Мы не поговорили. Я не успел сказать... Не хочу потерять тебя!

– Меня ждут родители. Я хочу остаться дома, но не знаю, смогу ли уговорить их.

– Ну, если так, то прощай! Будь счастлива. Ты замечательная девушка. Я всегда буду помнить тебя, Ева. Я никогда не забуду.

Я целую ее в щеку. Она не противится, наоборот, мягко сжимает мою руку, удерживая еще немного около себя, и быстро уходит.

Все происходит так быстро, что я не успеваю осознать случившегося. Боли нет. Ощущаю даже радость и душевный подъем от того, что небезразличен Еве. До войны я был слишком молод, ничего не успел достичь, даже девушки у меня не было. Ева - первая, оказавшая мне такие знаки внимания. С ней легко и радостно. И такая красавица. Мне везет - судьба подарила чудо. Не каждому выпадает. До меня доходит, что Ева - это и есть моя первая любовь! Все так мимолетно! Прекрасная сказка закончилась, едва начавшись.

Но я не хочу терять тебя, Ева! Если бы не война, нашел бы выход. А так... Предназначенная мне девушка оказывается в Польше. Завтра мы уйдем куда-то, а она останется здесь. Я не могу увезти ее, потому что у меня ничего нет: ни положения, ни отчего дома, ни свободы выбора... Вообще, я не принадлежу себе. А

кому? Государству? Я просто исполнитель предуказанного долга, и он, этот долг, для меня важнее счастья. Что же делать?

Прежде всего - взять себя в руки.

Выхожу во двор, закуриваю. Хожу взад-вперед от крыльца к пушке. Не могу ничего придумать. Завтра она уедет, исчезнет из моей жизни, как сон. Но ведь это не сон. Я только что целовал ее. Она, прижавшись, искала во мне опору. Если я ничего не придумаю, то потеряю ее, и жизнь станет темна и безрадостна. Не прощу себе этого.

Взять бы Еву на руки и убежать, уехать, улететь куда-нибудь далеко, где нет войны, где я свободен... На необитаемый остров... Мне ничего больше не нужно...

Я сошел с ума. Какая требовательность! Все нужно сразу: Еву, мир, дом -все и немедленно. Так в жизни не бывает. Все добывается тяжелым трудом и в упорной борьбе... Как жесток этот прекрасный мир!

Довольно. Нельзя падать духом. Оставлю Еве большое послание. Пока идет война, буду писать ей письма. А после победы вернусь, и мы все решим. Легко сказать писать. Не станет наша полевая почта доставлять письма иностранцам. А как Ева будет отправлять мне свои письма? Цензура не пропустит. Они там решат, что это шпионская связь. Какая такая переписка может быть у офицера Красной Армии с иностранцами? Как бы Еву не подвести под статью...