Чтение онлайн

Это действительно был он, Оливер Файф, собственной персоной. Поразительно — ведь всего два дня назад Арчи видел его на больничной койке. Он был последним, кого Арчи ожидал здесь встретить. Его лицо раскраснелось, волосы прилипли ко лбу; казалось, он бежал до лагеря из самого города.

— Ты всё-таки пришел, Олли, — сказал Крис, когда они подошли ближе. Он огляделся. — Что стряслось, ребят? Вид такой, будто кто-то умер.

Оливер тревожно посмотрел на Афину; Афина не отрываясь смотрела в пламя костра. Казалось, над ними сгустилась темная туча, и сердце Арчи болезненно сжалось.

Наконец заговорила Афина. — Они снова начали работу, — сказала она. — На мысе.

— Они копают, Арчи, — добавил Оливер. — Они копают.

Глава 8

Изможденный, бледный Лагг сидит на пляже. Он прижал ладони к песку, медленно просеивая песчинки пальцами. Он уже занес песок в свою книгу, посвятил ему две полных страницы, и всё же тот остается для него загадкой. Сначала он думал, что это единое, неразрывное целое — поверхность, тянущаяся на мили между почвой и морем (каждому из них посвящены свои записи, на одну и две страницы соответственно), своего рода барьер. До сих пор неясно: удерживает ли песок почву от моря? Или море от почвы? Его запись, изначально состоявшая из короткого абзаца, разрастается до нынешней длины после того, как он впервые ступает на пляж. Он обнаруживает, к своему великому удивлению, что поверхность, казавшаяся неразрывной, на самом деле состоит из множества, множества отдельных зерен. Будучи так устроена, она поддается малейшему давлению, проваливаясь сама в себя при каждом шаге. Воистину, отмечает он, этот ландшафт таит в себе много тайн. Но он совершал эти открытия и раньше. Он знает это и всё же должен продолжать свои записи, свое документирование. Он — пробуждающееся сознание, вновь пробуждающееся, воспрянувшее от долгого сна.

Светит солнце; над ревущим океаном кружит птица. Она раз за разом ныряет в брызги, иногда поднимаясь из воды с маленькой рыбкой в клюве, которую жадно проглатывает. Лагг наблюдает за ней с изумлением. Он не слышит приближения своего спутника из-за рокота волн.

— Добрый день, Лагг, — говорит мужчина.

— Добрый день, Тофф, — отвечает Лагг.

— Чем ты занят?

— Я созерцаю океан.

— С какой целью?

— С целью постижения.

Тофф обдумывает этот ответ, затем садится рядом со своим спутником. Они не разговаривают. Волны продолжают — словно по какому-то невидимому часовому механизму — накатывать на песок и отступать. Накат и отступ. Накат и отступ. Накат и отступ.

— «Холодная земля внизу спала», — произносит Тофф, вытащив блокнот из внутреннего кармана своего коричневого пиджака. — «Вверху сияло небо хладное. / И всюду, с леденящим звоном, / Из снежных нив и ледяных пещер / Дыханье ночи, точно смерть, текло / Под меркнущей луной». — Прочитав строки, он убирает книгу обратно в карман и говорит: — Перси Шелли. Английский поэт.

— А где наш третий? — спрашивает Лагг.

— Мы подождем, — говорит Тофф. — Он придет.

Солнце опускается низко над океаном, замирая прямо над чертой, что делит море и небо. Мимо проходят двое маленьких детей в сопровождении взрослых; дети глазеют на двоих мужчин, на то, как те одеты, и родители вполголоса журят их, веля оставить людей в покое. Тофф и Лагг не обращают на них внимания. Тофф зарывается пальцами в песок; чем глубже, тем он холоднее.

— Добрый день, — раздается голос. Тофф и Лагг поднимают глаза. Это их спутник, Варт.

— Добрый день, Варт, — говорит Лагг.

— Добрый день, Варт, — говорит Тофф.

— Мы созерцаем океан, — говорит Лагг. Он указывает в сторону темного моря, будто Варту требуются какие-то указания.

Варт смотрит на океан. Он говорит: — Ах, да.

— Всё так же, как и было, — говорит Тофф, — когда мы прибыли в прошлый раз.

— Он неизменен, — говорит Варт. — Я отметил это. И всё же окружение.

— Переменилось, — говорит Тофф.

— Воистину, Брат, — говорит Варт. — Сильно переменилось. Там, где некогда высился великий курган, теперь лишь океан. — Он смотрит на север, вдоль пляжа, в сторону мыса.

— А там, где прежде был лишь лес, теперь столько… человечества, — говорит Тофф. — С тех пор как мы прибыли в прошлый раз.

— Полагаешь, нам снова помешают? — спрашивает Лагг.

Варт безучастно взирает на океан. — Не думаю.

— Он не думает, — говорит Лагг Тоффу. Тофф снова принимается зарываться руками в сухой песок.

— И всё же, — произносит Варт.

— И всё же? — спрашивает Лагг.

— Полагаю, нас могут подозревать, — говорит Варт.

— Подозревать? — спрашивает Тофф. Он резко выдергивает пальцы из песка.

— Кем, Брат? — спрашивает Лагг. — Кем?

— Ребенком, — отвечает Варт.

Между тремя мужчинами воцаряется тишина. Каждый обдумывает слова, только что сказанные Вартом. Тофф произносит: — Ребенок?

— Даже сейчас Оно зовет его, — говорит Варт.

— Что ж, — говорит Тофф, — этим ребенком нужно заняться.

— Несомненно, — говорит Варт.

— Несомненно, — говорит Тофф.

— Ш-ш, теперь смотрите, — говорит Лагг, указывая на темный горизонт, где солнце склонилось и исчезает за краем неба, словно его проглатывает далекий океан. Двое его спутников смотрят туда, куда он указывает, и они видят — все трое, каждый со своей точки, образуя своего рода параллакс — волны, как они накатывают и отступают, накатывают и отступают. Каждый достает блокнот из внутреннего кармана пиджака и записывает перемену.

Глава 9

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Ночь в больнице — это хуже всего.

Странные, неритмичные сигналы пищали в темноте; кондиционер вздыхал и дребезжал через неровные промежутки времени. Шаги в коридоре раздавались за дверью и затихали; голоса призрачно бормотали где-то вдалеке, словно в призрачной беседе.

Оливер, не спя в своей постели, прислушивался ко всему этому. Один.

Стопка комиксов про Конана-варвара, которую принесли друзья, лежала на прикроватной тумбочке — все они были зачитаны до дыр. Рядом покоился блокнот с игрой в слова, в которую он играл с отцом, пока слова «какашка» и «блевотина» не перестали быть смешными. Тут же лежали его очки и наполовину пустой стакан апельсинового сока.

В первую ночь, субботнюю, ему «повезло» быть по-настоящему больным. Тело справилось с травмой пережитого дня, просто вырубив его. Он проспал почти десять часов без задних ног. К полудню он чувствовал себя совершенно нормально и начал настаивать на выписке, но врач, посоветовавшись с родителями, решил оставить его еще на одну ночь — для наблюдения. «Мы всё еще хотим последить за этим сотрясением», — сказал он, и на этом разговор был окончен.

Отец просидел в кресле в углу палаты примерно до десяти вечера, а потом проснулся, вздрогнув от дремоты, и сказал: «Ох, Олли, мне пора домой. Собаки весь день взаперти. Ты ведь справишься?»

Оливер, не сомкнувший глаз, мог только кивнуть. Признаться в растущем страхе перед отцом казалось трусостью.

— Люблю тебя, — сказал Эндрю в ногах кровати.

— И я тебя.

Дверь закрылась, отец ушел, и Оливер остался один на один с писком и гулом, хрипами и шепотом.

Он лежал какое-то время с закрытыми глазами, заставляя себя уснуть. Он ворочался, меняя позы, заворачиваясь в накрахмаленные белые простыни, словно куколка в коконе. Наконец он сдался, открыл глаза и глянул на часы. Было одиннадцать пятнадцать. Он разочарованно вздохнул: он был уверен, что прошло гораздо больше времени. Протянув руку к краю кровати, он щелкнул настольной лампой, щурясь от яркого света.