Чтение онлайн

– Н-да, - произнес он, наконец, покуда отец Иннокентий закрывал крышку.
– Я-то перед вами в высоких материях распинаюсь... Что ж, и на том спасибо, что передумали, добавил он, помолчав.

Отец Иннокентий сел за стол, чуть дрожащими руками взялся опять за трубочку. Сел и Евдоким. Оба молчали довольно долго.

– Ваших взглядов, батюшка, я не разделяю, - сказал, наконец, отец Иннокентий и посмотрел Евдокиму прямо в глаза. Вы не понимаете и едва ли когда-нибудь сможете понять главное. То, что существует не во взглядах людей, не в образованности, не в догмах. То, что выше всяких споров, выше разума, выше, может быть, истины. Я не буду участвовать в том, что вы задумали. Я прожил свою жизнь в Православии, я служил ему так, как мог, и буду служить до смерти. Потому что Православие - это душа России. И вам не сделать эту душу иной - ни лучшей, ни худшей. Воспитать ее в расчетливой добропорядочности, заставить сверять свои порывы с наукой, с потребностями государства, с логикой, вам никогда не удастся. Эта душа останется такой, какая она есть. Уезжайте и больше не возвращайтесь сюда.

Евдоким посидел еще минуту молча.

– Ладно, - сказал он затем, хлопнув себя ладонью по колену.
– Знаете, у евреев в Талмуде есть такой народный герой - Шимон Бар-Кохба - во II-м веке с римлянами воевал. Идя в атаку, он так молился: "Господи, можешь не помогать - только не мешай!" - Евдоким поднялся.
– Вы все же подумайте, отец Иннокентий, - добавил он уже стоя.
– Мистика - она ведь штука такая - в каждой бочке затычка. Как ее приладишь, так она и встанет - хоть выше разума, хоть ниже. Вот здесь мой адрес, достав из кармана, положил он на стол аккуратную, плотной бумаги карточку.
– Надумаете чего - пишите.

Глава 35. КОНЦЕРТ

Эйслер давал прощальный концерт. Слушателей было немного несколько человек сидели на стульях и табуретах. Борисовы и Шурик - на потертом раскладном диване. Ближе всех к пианино сидел Жалов, слушал отрешенно. Комиссия железнодорожной прокуратуры закончила свою работу на зольской станции, а о решениях своих должна была объявить завтра.

Леночка Борисова - нарядно одетая, как всегда во время концертов, стояла рядом с пианино, по кивку Аркадия Исаевича приподнималась на цыпочках и переворачивала ноты. Заодно выполняла она и роль конферансье. Разложив ноты, Аркадий Исаевич наклонился к ней и что-то прошептал на ухо.

С очень серьезным лицом Леночка обернулась к публике.

– Фридрих Шопен, - объявила она.
– Ноктюрн.

Грустный маленький ноктюрн Шопена Эйслер исполнил так, будто в несколько фраз уместил самое светлое, самое чистое, что было в жизни и бережно хранилось в душе каждого из слушателей его. За последним аккордом повисла небольшая пауза. Какая-то немолодая женщина, сидевшая в дальнем углу комнаты, отчетливо сена. Марья, жена его, нянчилась с их меньшой - ей аплодировали долго и искренне. Аркадий Исаевич какое-то время сидел лицом к клавишам - был еще там, в музыке. Затем, улыбаясь, как всегда, привстал со стула, обернулся и, приложив руку к сердцу, поклонился всем.

Не аплодировал только Жалов. К концу ноктюрна он как-то весь обмяк на стуле, опустил голову, слушал, закрыв глаза. Теперь он вдруг странно огляделся вокруг - словно бы только что очутился в этой комнате - затем встал со стула, сделал шаг к пианино и замер рядом с Аркадием Исаевичем. Аплодисменты потихоньку стихли, все стали смотреть на него. Жалов недоуменно развел руками.

– Что же это такое, а?
– произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Я хочу сказать, что такое эта жизнь? Я не понимаю. Ведь это просто дерево, - дотронулся он до пианино. Лакированное дерево, немного меди, немного ткани или чего там еще. И просто пальцы - движение человеческих пальцев. Откуда же берется это? Ведь это большее, чем все это вместе. Вы понимаете? Это большее.

– Ну, что уж там большее?
– улыбаясь, ответил ему Иван Семенович.
– Звуковые волны, колебание воздуха.

– Причем тут волны, никакие это не волны, - почти что рассердился Жалов.
– Ты не понимаешь. Это большее. Это не материя вообще. В этом все дело - что вот из такого сочетания материи получается не материя. Сыграйте еще, Аркадий Исаевич, попросил он, садясь на место.

Вера Андреевна была у себя в комнате - собирала вещи, прислушиваясь к музыке за стеной, поглядывала на часы, улыбалась иногда без видимой причины - сама с собою. В душе у нее от этих сборов, от погожего вечера за открытым настежь, но занавешенным окном, главное, конечно, - от новой жизни, которая ждала ее вот уже через час, когда она уйдет навсегда из этой тесной комнаты, было легко и радостно. Тревоги, несколько раз приходившей к ней днем - тревоги за Пашу, за то, что он может попасться - больше не было в ней. Может быть, что от светлой музыки, которую исполнял Эйслер все те полчаса, как вернулась она из библиотеки, Вера Андреевна точно знала, что все будет хорошо. Единственное, что беспокоило ее сейчас - не затянется ли этот концерт у Аркадия Исаевича, успеет ли он собраться. Эйслер уверял, впрочем, что собирать ему нечего, что соберутся они с Шуриком за пять минут.

Ей, собственно, и самой почти что нечего было собирать. Однако старенького чемоданчика, с которым когда-то прибыла она в Зольск, который все эти три года безвылазно пролежал у нее под кроватью, не хватило все же. Появились у нее за это время два новых платья, новые туфли, всякие безделушки, посуда. Так что пришлось ей сшивать узелок из старой наволочки. Дважды ходила она на кухню и в ванную за своими вещами, радуясь, что Борисовы сидят у Эйслера. Они ничего не сказали им до сих пор. Это было, конечно, не очень красиво, но она вовсе не представляла себе, что могла бы она отвечать на их расспросы.

Она присела за стол, открыла единственную тумбу его, выложила из нее скопившиеся там бумаги и всякие мелочи, стала разбираться. Тут были ее студенческие конспекты, чьи-то старые письма, открытки, театральные программки, карандаши, гадальные карты. Тут были дореволюционные журналы, которые читала она еще в детском доме - тонкое "Задушевное слово", толстый, в пестрой обложке "Детский отдых". Невольно она перелистывала их - на глаза ей попадались давно забытые, но сразу вспоминающиеся картинки, от желтых страниц пахло детством. Нужное откладывала она на край стола, остальное сбрасывала на пол. В руки ей вдруг попала знакомая тетрадь - старый дневник, который начала она в детском доме и немного писала еще в институте. Она раскрыла его наугад.

"30.05.1932. Сегодня удивительное звездное небо. Мне не хотелось сегодня в кино. Я сбежала от Валерки, лежала на траве в нашем парке и долго смотрела на него. Вот млечный путь. Кто-то мне рассказывал, что это - галактика, в которой мы живем, возле одной из ста миллиардов звезд. И все эти сто миллиардов - лишь незаметная песчинка среди ста миллиардов таких же галактик, среди бесконечности. Как же удивительно и странно все это. Какая здесь непостижимая тайна. И как удается человеку под этим небом воображать себя царем природы, способным все постичь и все изменить в мире? Какой вздорной кажется его самоуверенность под ним. Если долго смотреть на него, как завораживает, как притягивает оно к себе. И как одиноко представить себе, если оно мертво."

Эйслер играл "К Элизе", озорничал немного, добавляя от себя какие-то импровизированные вензеля. Судя по всему, он тоже был в хорошем расположении духа. Читая дневник, слушая, она вспоминая саму себя и ту весну, потом закрыла его, подумала секунду и положила с краю стола. На самом краю стола, помимо прочего, лежала большая овальная дыня, подаренная Леонидовым.

– Вера, можно к вам?
– в эту минуту послышался вдруг голос из раскрытого окна, и в ужасе откинувшись на спинку стула, она завела глаза к потолку.

Господи, только не это. Только не теперь. Более некстати он и нарочно не мог зайти.

Не дождавшись от нее ответа, Харитон открыл дверь подъезда. На размышления оставались у нее секунды. Выпроводить его любым способом! Пообещать ему на завтра все что угодно. Она бросилась в коридор, решив почему-то, что лучше, если никто от Эйслера не выйдет на звонок, открыла дверь.

Харитон появился на пороге в форме, застегнутый, причесанный, аккуратный, как всегда. Только улыбнулся он ей чуть менее самоуверенно, чем обычно, и руки почему-то держал за спиной.