Чтение онлайн

Утро началось с физической активности, в которой мой модифицированный организм не нуждался от слова «совсем». Но мне нужно было подумать, а мыслительные процессы в этой тушке запускались гораздо бодрее, когда кровь разгонялась по искусственно расширенным сосудам.

Поэтому я висел вниз головой, зацепившись носками ботинок за верхний дверной косяк в кабинете, и методично качал пресс, попутно удерживая в правой руке дымящуюся кружку с двойным эспрессо.

— Семьдесят три… семьдесят четыре… — бормотал я, сгибаясь пополам и отхлёбывая прямо в воздухе. — Если скрестить геном канализационных слизней с пигментными клетками хамелеона…

Псих, развалившийся на коврике, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с собачьим презрением и громко испортил воздух, явно выражая своё отношение к спорту.

— Вот спасибо, братик. Очень мотивирует, — я сделал сальто и мягко приземлился на паркет.

А потом пошёл в лабораторию. Мозг наконец-то разогрелся, и у меня чесались руки воплотить одну забавную идейку. На столе уже лежали препарированные голосовые связки виверны, которые мои пенсионеры добыли на прошлой неделе. Тварь могла орать так, что стёкла лопались, но я собирался вывернуть этот механизм наизнанку.

Вооружился пинцетом и начал аккуратно вплетать в органику блокирующие руны. Если замкнуть эфирный контур сам на себя, связки начнут не излучать звуковую волну, а поглощать её. Встроить такую штуку в компактное устройство, и можно будет спокойно зачищать любые объекты: выстрелы из дробовика будут звучать тише, чем комариный писк.

Процесс требовал ювелирной точности. Я как раз затаил дыхание, сводя пинцетом два микроскопических нервных узла, когда дверь в лабораторию открылась.

— Вик! Тебе это нужно видеть!

Я вздрогнул. Пинцет соскользнул, нервный узел коротнул, и связки на столе издали сдавленный звук, похожий на кряканье простуженной утки. Заготовка испорчена.

— Лера, — я медленно положил инструмент на стол и закрыл глаза, призывая на помощь всё своё терпение, — мы же договаривались. Когда на двери горит красный индикатор, сюда нельзя входить даже в том случае, если на город нападает дракон. Потому что дракона я остановлю, а вот сбитую тонкую настройку эфирной матрицы мне никто не возместит.

— Да плевать на матрицу! — Валерия влетела внутрь и схватила пульт от телевизора. — Нет, серьёзно, бросай свои кишки, тебе это нужно видеть прямо сейчас!

Она направила пульт в настенную панель, которую я повесил в лаборатории чисто для фона.

Экран заработал. Шёл экстренный выпуск центрального имперского канала. В студии стоял лощёный ведущий с таким возмущённым лицом, будто ему только что в прямом эфире наступили на ногу.

— … и мы продолжаем следить за развитием беспрецедентной ситуации вокруг столичного Акванариума, — вещал он, разрубая воздух ладонями. — Буквально вчера сеть взорвалась от шквала негативных отзывов. Группа так называемых «элитных критиков» обрушилась на руководство комплекса. И знаете, в чём заключались их претензии? В безопасности? Нет. В качестве содержания редких химер? Снова мимо!

Камера наехала на лицо ведущего крупным планом.

— Их оскорбил тот факт, что полы там моют и кофе подают граждане Империи, которые, видите ли, являются выпускниками сиротских приютов!

Я прислонился бедром к столу и скрестил руки на груди.

— С каких пор, — голос журналиста нагонял жути праведным гневом, — люди, выросшие в государственных учреждениях, перестают быть жителями Империи? То, что мы прочитали в этих отзывах — это не критика, а беспорядок, откровенное беззаконие и полная, абсолютная нечеловечность! Эти имперские «критики» забыли, что такое настоящая критика. С их точки зрения, если человек не имеет благородного воспитания или не окончил элитный лицей, это означает, что он второсортный? Что он недостоин нормальной жизни и честного труда? Если место является красивым, современным и годным для посещения, значит ли это, что там должны находиться только люди с родовыми гербами?!

— Ну, благо не мы одни заметили эту несправедливость, — хмыкнул я, глядя на раскрасневшуюся от восторга Валерию.

— Смотри дальше! — она чуть ли не прыгала на месте.

Картинка в телевизоре сменилась. Студия пропала, уступив место живой съёмке. На экране предстали те самые критики. И выглядели они… просто потрясающе.

Пять десятков высокомерных аристократов, инвесторов и глав корпораций стояли в шеренгу на фоне какой-то обшарпанной кирпичной стены. На них были надеты безразмерные резиновые сапоги по колено, мешковатые брезентовые куртки химзащиты и плотные перчатки. Все они были грязные, чумазые, лица покрытые пятнами сажи и чего-то подозрительно напоминающего засохшие экскременты. Вид у них был такой, словно они только что разгружали вагоны с навозом. А судя по специфическому зеленоватому оттенку жижи на их сапогах, их только что выгнали из канализации после чистки от кислотных слизней.

Вперёд, прихрамывая и морщась, вышел их негласный лидер. Сейчас его надменность испарилась, уступив место глубочайшей тоске. Заметно дрожащими пальцами он достал из кармана мятую бумажку, бросил затравленный взгляд куда-то за кадр — видимо, на гвардейцев с автоматами — и заговорил блеющим, сорванным голосом:

— Мы… представители деловой элиты и древних родов… официально заявляем, что были слепы и абсолютно глупы. Мы совершенно не понимали, о чём писали в своих отзывах. Мы проявили вопиющую некомпетентность и… и скотство по отношению к детям.

Мужик шумно втянул воздух носом, стиснул бумажку и продолжил читать свою персональную эпитафию:

— В качестве искупления нашей вины, каждый из присутствующих здесь… каждый из нас берёт на полное финансовое и материальное обеспечение по одному государственному сиротскому приюту. Пожизненно.

По шеренге перемазанных аристократов пронёсся тихий обречённый вздох, но никто не посмел даже пискнуть.

— Более того… — оратор сглотнул ещё раз, словно проглотил ежа. — Отныне мы все, по собственному, подчёркиваю, добровольному желанию, навсегда покидаем ассоциацию независимых критиков. Мы отказываемся от любого права публично оценивать или комментировать работу чужих предприятий. Мы допустили грубейшую ошибку и… просим нас понять и простить.

Он опустил бумажку. И тут вся эта шеренга аристократов-миллионеров, владельцев «заводов и пароходов», как по невидимой команде, синхронно низко склонила головы перед камерами. Прямо в свои грязные, воняющие кислотой сапоги.

Трансляция переключилась на довольное лицо ведущего в студии.

Я повернулся к Валерии, которая так и стояла с открытым ртом.

— Ну вот, вопрос решён, — я развёл руками. — Видишь? А ты переживала, нервы себе трепала, мышку чуть не раздавила…

Валерия медленно отмерла. На её лице расплылась широкая, абсолютно счастливая улыбка. Она с облегчением плюхнулась на диванчик у стены.

— Вик, это же просто потрясающе! Вот видишь! И тебе даже не пришлось думать, как с этим разбираться, не пришлось время тратить… А то ведь пошёл бы к ним, начал бы просить, пытался бы общаться, договариваться… А они бы тебя даже на порог не пустили! Выставили бы охрану и разговаривать бы не стали с простым ветеринаром!

Я представил картину своего «визита» к этим «критикам». Вспомнил парочку подготовленных для них сюрпризов, включая модифицированных споровиков, вызывающих непрерывную чесотку внутренних органов, и отряд хомяков с алмазными резцами…