Чтение онлайн

В „Нескромном любопытном“ исполняла несколько партий Алоизия Вебер, ныне уже Ланге. „Милый рок“, в свое время разбивший сердце Моцарта и ныне, видимо, все еще имеющий над ним власть. Не потому ли он был настолько дерзок и неосмотрителен, что предложил Анфусси, не успевавшему окончить сочинение к сроку, написать для фрау Ланге две вставные партии? О глупость…

Я знаю, что не вправе судить влюбленных, тем более тех, кто никак не отпустит объект прежней любви, даже обретя новый. Но „выходка“, которую и не назовешь иным словом, не понравилась директору Бургтеатра. Герр Розенберг пошел на уступки Ланге лишь потому, что имел неплохие отношения с ее мужем. Он точно не сделал бы этого, узнав, что Моцарт создал для оперы еще рондо [40] для тенора, Адамбергера. Розенберг не любит вставок и не стал бы терпеть их от Моцарта, к которому не расположен. Чтобы увериться в этом, мне было довольно небрежно оброненных слов, что уже впору ставить на афишу второе имя, забавным было бы подурить публику, которая вовсе не узнает Моцарта в том, чем „угостит“ их Анфусси. Мне не понравились двусмысленные высказывания, равно как не понравилась мысль, что чудесное рондо, с которым Моцарт меня ознакомил, будет включено в столь посредственную оперу. Я уже не мог ничего поделать с ариями для Ланге, но здесь еще был путь. Впервые за долгое время я нарушил собственное правило – не мешать другим делать ошибки и не встревать в чужие интриги. Я поплатился.

– Отец всегда говорил мне ждать от итальянцев подлостей. Жаль, это касается венецианцев в том числе.

Мы покидаем здание Венского Музыкального Общества, куда Моцарт самолично явился для откровенного разговора со мной. Пожалуй, я даже рад был его стремительному появлению, ведь он не говорил со мной после премьеры, затем проигнорировал мою записку. Назревающая ссора напоминала тучу на горизонте. Тучи всегда мешают мне ясно мыслить.

– Вольфганг.

Он обгоняет и идет прочь; теперь я следую за ним. Мы минуем несколько экипажей, сворачиваем в переулок. Там он замедляется, но не останавливается. Я догоняю его.

– Адамбергер отказался от вашего рондо, потому что…

– Вы ему это посоветовали, сославшись на Розенберга. Розенберг ничего не говорил о том, что будет против вставки.

Сдержать усмешку не получается, и Моцарт мгновенно хмурит брови.

– Что забавляет вас, Сальери?

– Может быть, расскажете, чем этот человек, не очень-то к вам лояльный, заслуживает доверия больше меня?

Я жду ответа, но не получаю его. Я получаю упрямое, сердитое напоминание:

– Моим ариям рукоплескали, в остальное время преимущественно дремали и шептались. То, что исполнял в итоге Адамбергер, тоже не вызвало ни у кого отклика. Получилось прескверно.

– Ваше прекрасное рондо не спасло бы „прескверную“ оперу. Вы что же, так хотели ее спасти? Анфусси ваш закадычный приятель? Этому итальянцу отец разрешил вам доверять?

Я опять криво, желчно усмехаюсь. Он останавливается так резко, будто я ударил его, хотя нас разделяет не меньше шага. Он вынимает из карманов руки, сутулит плечи.

– Вы…

Я смотрю на его бледный профиль и внезапно кое-что понимаю. Увы, это запоздалое понимание; запоздалое, что вполне ожидаемо для человека, юные романтические порывы которого давно в прошлом. Я очерствел… кажется, очерствел. В немое подтверждение догадок Моцарт вдруг нелепо, по-мальчишески заливается краской.

– Вы правда не понимаете? Мне не хотелось, чтобы публика освистала хоть что-то, в чем сияет она…

Ответ дается тяжело, но по крайней мере, он искренний:

– А мне не хотелось, чтобы недавно прибывший в город талантливый композитор, поставивший пока лишь одну блестящую оперу, запомнился кому-то как соавтор оперы провальной. У Алоизии Ланге золотой голос, чудесное будущее примы, этого уже не отнять, где бы она ни пела. Ваше же будущее…

„Далеко от нее“. Вот что готово слететь с языка и, возможно, должно слететь; на правах старшего товарища я свободен в подобных советах. Но я говорю другое, сопровождаю это мягкой и одновременно вызывающей улыбкой:

– Еще не известно, и вам стоит быть осмотрительнее. Найдется немало желающих его испортить.

Я вижу: он вот-вот откроет рот, вот-вот скажет что-то острое и сердитое, и спешу добавить:

– Но поверьте, это не я. То, как легко вы уверились в обратном, немного… удивило меня. Впрочем, вы окружены завистниками и всюду видите козни. Возможно, вы правы. Я…

„Не задет“. Но мне тяжело лгать настолько явственно. И, кажется, Моцарт это понимает.

Он кусает губы, хмурится, качает головой. Когда мы снова встречаемся глазами, я вижу во взгляде что-то болезненное, что заставляет меня понизить голос. Я обижен – нет смысла этого скрывать. Я уязвлен, но одно точно: о поступке я не жалею. Пусть даже после проклятой премьеры мне пришлось услышать в свете пару нелестных и ранее не звучавших в мой адрес вещей. Слова „засилье иноземцев“ впервые не постеснялись произнести в моем присутствии несколько особенно дерзких немцев. Силясь прогнать эти мысли, я оправляю воротник и поднимаю подбородок.

– Более я не стану вмешиваться в подобные вещи. Насколько я могу понять, вы уже успели поговорить с парой своих более близких друзей и выставить меня в этих разговорах интриганом. Это… – заметив, что к его щекам опять прилила краска, я уверяюсь в правоте, – неважно, вы были огорчены и раздосадованы. Вряд ли вы мне навредили больше, чем навредили бы себе, выгори ваша затея с рондо. Прощайте.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться в здание Общества. У меня еще немало дел. Я чувствую спиной взгляд и сильнее выпрямляю спину.

– Ваше „прощайте“ значит…

– То, что вы хотите, чтобы оно значило. Оно может значить что угодно.

Я не оборачиваюсь. Просто слышу приближающиеся шаги, и тяжелый камень на моем сердце вдруг становится легче. Я ли был так зол? Я ли наконец делаю полной грудью вдох?

Моцарт заглядывает мне в лицо. Наверное, ему было бы легче, если бы там был гнев, но гнева нет. Он улыбается. Это непривычно блеклая и неуверенная улыбка, которая не встречает ответа: сил у меня нет.

– Я хочу, чтобы оно значило, что вечером вы выпьете со мной в „Золотом Ангеле“ [41] . Вино, которое предпочтете.

– А если я предпочту что-то достаточно дорогое?.. – Мне вдруг так нелепо хочется задеть его, напомнив о стесненном положении, но неожиданно он не ведет и ухом.

– Сочиню что-нибудь и расплачусь. Хоть кто-нибудь в этом трактире согласится, что хорошее вино стоит хорошей музыки? Моей музыки!