Иди на мой голос
Шрифт:
И я все же улыбаюсь.
– Что ж, только ради того, чтобы посмотреть на такой торг, я соглашусь. Заеду за вами вечером.
Более чем необычный способ примирения. Но я принимаю его, и, слабо улыбнувшись, пожимаю на прощание протянутую руку. Я уже думаю: как бы включить в ближайшую концертную программу Общества непрозвучавшее рондо…»
Ночь
В коридоре я надеялся услышать два женских голоса, пусть бы даже они ругали меня на чем свет стоит. Я почти молился об этом, но не услышал ничего. Когда я показался на пороге кухни, Пэтти-Энн, сидевшая с чашкой чая, подняла красные, встревоженные глаза.
– Где Лоррейн?
Не вернулась. Я тяжело оперся о дверной косяк. Сестра смотрела на меня, теперь я заметил, что у нее дрожат руки. Я знал, что в нее сегодня стреляли и что виноват я, – потому что бросил их с Лоррейн ради похода в «Три пенни». А ведь Розенбергер предупреждал меня…
С некоторым усилием я произнес:
– Я думал, она с тобой.
Ложь. Пэтти-Энн покачала головой и поднялась.
– Она была с Эгельманном. Ты ее видел?
– Видел. Она от меня ушла.
– Куда?
– Не знаю.
– Почему?
Вопрос уже был задан громче. Сестра сделала ко мне несколько шагов. Я молчал.
– Что ты ей сказал?
Она схватила меня за плечи; для этого ей пришлось встать на носки и поднять руки, ведь она едва доставала мне до середины груди.
– Говори!
– С чего ты взяла, что я что-то ей сказал?
– С того, – прошипела она, – что знаю тебя. Вот только не знала, что ты такой трус, братец!
Трус.
– Закрой рот, – огрызнулся я. – Я сказал то, что должен был. Назвал ей имя преступницы, ей это не понравилось, потому что преступница – близкий ей человек.
Пэтти прикрыла рот и отступила, медленно покачала головой.
– Есть доказательства?
– Пока нет, но…
Пэтти отвернулась и тихо произнесла:
– Когда я выходила замуж впервые, ты назвал моего жениха будущим убийцей. Он им стал. Второго назвал жуликом – он им стал. Про Фло ты сказал, что он сумасшедший, и он сошел с ума. Тебе пора научиться молчать. Ты всем приносишь одни несчастья.
Мне мучительно хотелось ударить мою сестру, но я спрятал руки за спину.
– Ты всегда защищала кого угодно, кроме меня.
– Потому что ты не нуждаешься в защите. Хотя… – оглянувшись, Пэтти фыркнула: – Лоррейн рассказала, как ей пришлось спасать тебя от тигров. Похоже, ты не умеешь платить долги.
– Мой долг уже оплачен.
– Хватит. – Она начала быстро, нервно убирать со стола салфетки и чашки. – Когда ты виноват, всегда болтаешь и редко что-то делаешь. Не желаю больше тебя слушать.
– Какая жалость. Тогда убирайся. Я тебя не звал.
Пэтти-Энн выронила чашку; та разбилась. Мелкие осколки, почти крошка, видимо, фарфор был совсем хрупкий. Выпрямившись, сестра снова взглянула на меня. Ее глаза обжигали льдом. Как мои.
– Хорошо, уеду. После того как Лоррейн вернется домой. Знаешь… мы знакомы пару дней, но я уже люблю ее больше, чем тебя. Странно, что, зная ее дольше, ты не полюбил ее хоть немного.
– Мне нужно, знаешь ли, больше времени. Точно не жалкий месяц, в течение которого ты обычно прыгаешь в чью-то…
Пэтти усмехнулась.
– Флориан говорил, для любви иногда достаточно трех минут. И потом любовь живет до смерти, а может, после нее тоже. Сентиментальный был старик, правда?
Она убрала в буфет молочник и кофейник и покинула кухню. Я слышал, как она поднимается по лестнице, и медленно сжимал и разжимал кулаки. Я должен был успокоиться. Что могла моя сестра, эта титулованная шлюха, знать о любви? Еще меньше, чем обо мне.
Я прошелся вдоль стола. На краю я увидел неубранную деревянную коробку с резным узором на крышке. Кажется, в таких лежали пряности. Я взял ее, открыл и почувствовал знакомый запах. Корица. Терпкая, о чем-то напомнившая. Нет, не о чем-то. О ком-то. Это был запах Лоррейн, только ее. Голова закружилась, я закрыл глаза.
Она – поднимает руку с револьвером и стреляет в тигра. Равнодушно, без малейшей жалости, так свойственной женщинам.
Она – промывает мои раны и дует на них с шутливым смехом.
Она – стоит посреди кабинета своего мертвого отца, с опущенной головой, сжимая в руках бутылку какого-то спиртного.
Вырывает у матери глупые любовные письма сестры, получает за это затрещину.
Касается моей щеки, наклонившись над креслом, – глаза почти такие же глубоко-синие, как и у членов нашей семьи, ресницы светлые, на губах, углы которых обычно опущены, – улыбка. От запястий до кончиков пальцев – неотступный запах.
Опиум. Корица. Лоррейн
Это невозможно было выносить. Нет, не я, не со мной, не из-за нее! Я крепко сжал коробку в ладони, потом с силой швырнул в стену. Порошок рассыпался на пол, заполняя удушливым запахом всю кухню. Я поднял воротник и вышел в коридор.
Они были в масках. Уродливые звероподобные твари в венецианских масках. Мелькание их красок сводило с ума, запахи парфюма и пота, шоколада и миндаля ударяли в нос.
Музыка. Рваная музыка скрипок из черного дерева. Черных скрипок с золотыми струнами из кошачьих жил. Кто-то драл их так, что слух этого не выносил.
Всплески. Вспышки. Закрыть глаза и смотреть, смотреть, смотреть. Сердце рвалось из груди и, встретив преграду, отзывалось болью. Наваждение… безумие…
Тварь из толпы вдруг упала – на мозаичный пол, прямо на выложенную кровавыми стеклышками розу. Маска раскололась. Не тварь… человек. Бледный человек с разметавшимися светлыми волосами, он сжался в позе зародыша и застонал сквозь зубы. А другие…другие заплясали вокруг.
– Помогите ему!
Меня не слышали.
– Помогите!
На губах человека выступила кровавая пена, он закашлялся. С ним закашлялась и я.