Чтение онлайн

Слушайте: я только что зрлъ ее во всемъ блеск ея славы и знаю, что она продолжаетъ любить васъ, не смотря на тяжкія оскорбленія, которыя вы не переставали наносить ей. Я буду молиться вмст съ вами; повторяйте-же за мной слова молитвы, и она услышитъ васъ!..

Потрясенный и голосомъ моимъ, и рчью народъ густыми рядами упалъ на колни; но въ то-же мгновеніе, жрецы поспшили заглушить мой голосъ: нсколько сотъ голосовъ запли новый гимнъ подъ громкій аккомпаниментъ храмового оркестра. Опьяненные музыкой зрители съ горячимъ благоговніемъ присоединились къ нимъ, и могучія волны величественныхъ звуковъ торжественно понеслись къ небу. Острое, одурманивающее благоуханіе куреній защекотало мн ноздри; я съ отвращеніемъ отвернулся; но ужъ было поздно: я почувствовалъ, что голова у меня затуманилась, а мозгъ замиралъ и отказывался мн служить…

— Онъ въ изступленіи, — проговорилъ Каменбака.

— Онъ сошелъ съ ума.

Эти послднія слова были произнесены голосомъ, въ которомъ слышалось такое леденящее бшенство, что я едва узналъ его, хотя и сознавалъ, что то говорилъ Агмахдъ.

Я сдлалъ усиліе, чтобы отвтить ему; во мн проснулось какое-то странное мужество, и что-бы я ни длалъ, я не ощущалъ ни малйшаго страха; но одуряющія свойства душистыхъ куреній произвели свое дйствіе: голова моя отяжелла, сонъ сковалъ мн языкъ, и черезъ нсколько мгновеній я уже спалъ.

Проснулся я въ храм, въ своей прежней комнат, въ той самой, гд я пережилъ свой первый въ жизни страхъ.

Я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ, и первое ощущеніе, испытанное мной по пробужденіи, было ощущеніе невыносимой усталости, отъ которой ныло все тло. Нкоторое время я лежалъ тихо, удивляясь этому странному недомоганію.

Вдругъ событія протекшей ночи всплыли въ моей памяти и подобно восходящему солнцу озарили мою душу радостнымъ свтомъ: я снова обрлъ свою Царицу — Мать, взявшую меня вторично подъ свою защиту! При этой мысли я тутъ-же забылъ и о боли и объ утомленіи.

Разсвтъ уже наступилъ, и сквозь высокія окна слабый, срый свтъ мягко, словно крадучись, проникалъ въ комнату, которая была такъ богато украшена роскошными, красиво вышитыми тканями, такъ завалена причудливыми и изящными вещами, что скорй напоминала княжескую палату, чмъ жреческую келью. Такъ что, если-бы не своеобразная ея форма и высокія окна, трудно было-бы узнать въ ней комнату, которую, нкогда, чтобы доставить мн удовольствіе, обратили въ цвтущій садъ. Атмосфера въ ней показалась мн душной, тяжелой и меня потянуло наружу, на пропитанный благоухающій прелестью проснувшагося утра воздухъ. Здсь все меня давило: и искусственныя благоуханія, и тяжелыя занавси, даже самая печать роскоши, лежавшая на всемъ; тамъ-же, казалось мн, среди природы, я почувствую себя обновленнымъ притокомъ свжихъ силъ и пробудившейся мошью юности.

Откинувъ край занавси, я прошелъ черезъ сосднюю комнату, оказавшуюся пустой и безмолвной, также какъ и большой коридоръ, въ который она выходила. Спустившись, не спша, по немъ, я завернулъ въ проходъ, кончавшійся калиткой въ садъ, къ которой я и направился. Я только что еще тихо приближался къ ней, а сквозь желзныя ршетки ужъ ясно видлъ сверкавшую подъ утренней росой траву. Какъ чудно хорошъ былъ этотъ садъ. Какъ пріятно было-бы выкупаться въ прохладныхъ струяхъ пруда лотосовъ!..

Но на желзной калитк былъ крпкій запоръ и мн оставалось лишь любоваться сквозь нея травой, цвтами и небомъ, да жадно пить благоухающую свжесть, растилавшагося за ней сада. Вдругъ на одной изъ дорожекъ сада я замтилъ Себуа, направлявшагося въ мою сторону и шедшаго прямо къ калитк, у которой я облокотился; я его окликнулъ:

— Себуа!

— А ты — здсь, — проворчалъ онъ своимъ грубоватымъ тономъ: — Мужчина остался вренъ привязанностямъ ребенка! Но Себуа ужъ не можетъ быть теб другомъ; потерпвши разъ неудачу, я не хочу повторять попытки снова. Когда ты былъ ребенкомъ, я прогнвалъ обоихъ своихъ владыкъ и все таки ни для одного изъ нихъ мн не удалось сохранить тебя. Ну, что-же? Пусть такъ будетъ! Но теперь ужъ стой одинъ!

— Не откроешь-ли мн калитки? — спросилъ я, не отвчая на его слова.

— Нтъ! И, вообще, сомнительно, чтобы она когда либо снова открылась для тебя! До и не все-ли равно? Разв ты не любимый жрецъ храма? Не общій баловень, за которымъ вс ухаживаютъ?

— Нтъ, ничего этого больше нтъ! Жрецы говорятъ, что я сошелъ съ ума… и то же самое придется имъ сказать и завтра!

Себуа долго и сосредоточенно глядлъ на меня; наконецъ, онъ проговорилъ тихимъ голосомъ, въ которомъ слышались нжность и жалость:

— Убьютъ они тебя!

Я усмхнулся.

— Не могутъ они убить меня до тхъ поръ, пока я не передамъ людямъ всего, что имъ скажетъ Царица, такъ какъ я — подъ ея покровительствомъ. А тамъ, мн — все равно!

Себуа вынулъ руку изъ подъ широкихъ складокъ своей черной одежды, въ которыхъ она скрывалась и протянулъ ее; онъ держалъ въ ней бутонъ лотоса, лажавшій, какъ на лож, на ярко зеленомъ лист.

— Возьми — предложилъ онъ: — это для тебя: вдь теб понятенъ языкъ, на которомъ онъ говоритъ. Возьми его и да сопутствуетъ теб благо! Радуйся, ибо ты слышишь и видишь можешь самъ учиться и другихъ учить! Я же нмъ, такъ какъ знаю лишь общераспространенный языкъ; а все же меня сочли достойнымъ служить посредникомъ и встникомъ, а съ меня и этого довольно!

Онъ удалился, оставивъ цвтокъ между ршетками калитки, куда онъ его засунулъ во время нашей бесды. Я осторожно досталъ его и направился въ свою комнату, счастливый и довольный, чувствуя что теперь мн ничего другого не надо.

Вернувшись къ себ, я прислъ на лож, держа лотосъ въ рук, и задумался. Вотъ такъ-же было много лтъ тому назадъ, когда я ребенкомъ сидлъ въ этой самой комнат и на томъ-же лож, держалъ лотосъ въ рукахъ и любовался его золотымъ сердечкомъ; тогда цвтокъ былъ для меня другомъ, руководителемъ, символомъ связи между мной и невидимой Матерью всякой благодати. Разница была лишь въ томъ, что теперь я хорошо зналъ цну того, что имлъ въ немъ, а тогда этого не было. Неужели и на этотъ разъ его отнимутъ у меня и при этомъ такъ-же легко, какъ и тогда? Конечно, нтъ! И это потому, что я разумлъ его языкъ, и онъ отверзалъ мн очи и снималъ печать съ моихъ ушей; а тогда онъ говорилъ мн лишь о своей крас…

Вдругъ, я поднялъ голову и увидлъ вокругъ себя людей; они окружили меня, какъ когда-то жреиы, которыхъ я, самъ того не подозрвая, училъ въ храм. Они были одты въ т-же блыя жреческія одежды, какъ т, которые, преклонивъ колни, поклонялись мн. Да, только эти мн не поклонялись, а выпрямившись во весь ростъ, смотрли на меня, сверху внизъ, вдумчивыми глазами, полными состраданія и любви.

Одни изъ нихъ были пожилые люди, величественные и мощные; другіе — были молоды и стройны, и лица ихъ сіяли тихимъ свтомъ. Я благоговйно обвелъ ихъ взглядомъ и затрепеталъ отъ радости и надежды, потому что сразу, безъ объясненій, понялъ, что это было за братство: то были мои предшественники, жрецы святилища, пророки, избранные служители Царицы Лотоса, слдовавшіе одинъ за другимъ, свято соблюдая въ неприкосновенности завты святилища въ теченіе вковъ, съ того самаго дня, когда оно впервые было высчено въ громадной скал, къ которой прислонился храмъ.

— Готовъ-ли ты учиться? — обратился ко мн одинъ изъ нихъ и мн почудилось, будто голосъ его раздавался изъ мрака давно забытыхъ временъ.

— Готовъ, — отвтилъ я, опускаясь на колни на полъ, среди кольца святыхъ мужей, и чувствуя, что въ то время, какъ тло мое склонялось долу, духъ мой возносился гор; что я преклонялъ колни, а окружавшіе поднимали меня до себя, ибо отнын, они — были моими друзьями.

— Займи здсь мсто, — промолвилъ онъ, указывая на ложе: — я буду учить тебя.

Я всталъ и, повернувшись, чтобы идти къ нему, увидлъ, что мы остались вдвоемъ съ говорившимъ со мной: прочіе покинули насъ.