Иду на вы
Шрифт:
Одна старушка так и осталась под сугробом. То ли задохнулась под ним. А может, смертный час ждал ее именно здесь. В любом случае, дед Завид решил пока не трогать ее, а как все успокоится, вернуться за ней и похоронить на кладбище по-христиански.
Малец, выполнив первое поручение, даже не передохнув, бросился выполнять другое. Вскоре он превратился в точку, а после и вовсе исчез из виду.
Вслед за ним двинулись и остальные.
Смерть старого человека – естественная вещь. Оставшиеся старушки с женщинами коротко всплакнули. И дальше шли, уже радуясь, потому что и не чаяли увидеть этот обратный путь.
Дед Завид, задетый за молодые струнки памяти словами Онфима, на ходу рассказывал, как воевал в отрядах нескольких князей, но больше всего - про Мономаха.
– Владимир Всеволодович мог бы сейчас и великим князем быть! – убежденно говорил он. – Да не захотел нарушать завет, данный Ярославом Мудрым передавать главный стол не от отца сыну, а старшему в роде. Уступил Киев Святополку. И правильно сделал. Иначе, вся Русь стала бы тогда Нежатиной Нивой.
В который раз поведав про битву, в которой сошлись в страшной схватке сразу несколько князей, и двое из них смертно легли на поле боя, а сам он потерял руку, дед Завид продолжал:
– Мономах всегда знает, что делает. Боже, упаси ослушаться его когда! Ведь он, дай, Бог, памяти, стал князем, когда был чуть старше Славки и вот уже лет сорок, как князь. И кровь в нем особая – с одной стороны, Рюриковичей, а с другой - византийских императоров!
– Дед, а что ты сам все время делаешь то, за что нас ругаешь? – вдруг с лукавинкой спросила статная женщина, подталкивая локтем худую.
– Что именно? – вскинул на нее лохматую бровь дед Завид.
– А вот – «дай Бог памяти», «Боже упаси» - божишься! Ты ведь сам говоришь – это грех!
– Правильно, грех поминать имя Божие всуе. Но я совсем не божусь, глупая! Вот-те крест!
– А что же сейчас ты тогда делаешь? – поддерживая подругу, усмехнулась худая.
– Ох, верно люди говорят – кого Бог хочет наказать, того в первую очередь обделяет разумом! – покачал головой дед Завид и значительно поднял указательный палец.
– Я на самом деле к Богу так обращаюсь. И если хочешь знать, этим тоже Мономаху обязан! Однажды услышал его разговор, прислушался и понял - уж, коль он, князь, все время молится и каждую мысль Богу вверяет, то каково же тогда быть мне, простому смертному?!
Дед Завид принялся и дальше говорить о Мономахе, о том, что всегда было туго на Руси, потому что до половцев были торки, до них печенеги, а там сказывают – какие-то скифы… Но теперь его слушали только старавшиеся не отставать от него старушки да малыши.
Милуша всем своим существом уже была в полуверсте отсюда, куда еще предстояло дойти, и ничего не слышала, не видела вокруг.
А женщины-подруги, когда опасность миновала, неожиданно принялись за старое.
– Ты что это меня все с тропы сталкиваешь? – вдруг подала недовольный голос худая.
– Я тебя?
– возмутилась статная.
– Да это ты мне идти не даешь!
Обиженно сопя, они прошли еще немного и вдруг стали сожалеть о прощенных друг дружке долгах.
– Ты это… - первой, как бы невзначай, начала статная. – Полмеры зерна все-таки мне верни!
– Ладно, - с вызовом согласилась худая.
– Но тогда и ты мне корзину брюквы отдай!
– Слыхали, я ей полмеры, а она целую корзину!
– Цыц! – прикрикнул, гася разгоравшийся, было, спор дед Завид.
– Вон, кажется, наш малец возвращается.
Вдалеке, действительно, опять показалась точка, которая, обежав почему-то одно место в поле кругом, вскоре превратилась в тяжело дышавшего мальчугана, вставшего, как вкопанный, перед людьми.
Лицо его было бледным, как снег.
– Ты что – поморозился? – встревожился дед Завид.
– Да нет!
– Половцы в веси?
– Тоже нет!
– Ну, слава Богу! – дед Завид перекрестился и, почти до земли, поклонился в ту сторону, где когда-то стояла церковь. – Тогда уже можно идти и быстрее! Славке передал, что убью?
– Нет, не передал! – всхлипнул мальчишка.
– Как это не передал? Он что побил тебя?
– Не-ет…
– Тогда - почему?!
– Потому что его самого убили-и!
– Как это – убили? – охнул дед Завид.
– А вот так! Весь пол, овчина в крови, а его самого – нет!
Услышав такую страшную весть, женщины и старухи завыли в один голос.
И еще, дед… - покосившись на Милушу, умоляюще потянул старика за рукав малец.
– Отойдем в сторону, мне тебе еще пару слов по секрету молвить надо!
И подражая Онфиму, который отводил деда Завида для разговора наедине, малец стал говорить ему то, от чего теперь уже лицо самого старика стало белеть прямо на глазах.
– Что?! – в ужасе переспросил он. – Ты в этом уверен?
– Да-да!
– часто закивал малец.
– Я сам видел!
– О, Господи! Вот правда люди говорят, пришла беда – отворяй ворота!
Дед Завид нашел глазами женщин и поманил их к себе рукой:
– Эй, вы! Быстро сюда!
Женщины, подошли, ожидая, что сейчас им будет нагоняй за то, что начали ссору в такой неподходящий час. Но дед Завид шепотом сказал им такое, от чего они не то, что завыли, а, схватив себя ногтями за щеки – заголосили во все горло.
– Цыц! – как никогда грозно, прикрикнул на них дед Завид. – Идите и делайте, как я велел, пока она сама туда не дошла!
Женщины испуганно закивали, и, догнав продолжавшую с плачем и рыданиями идти Милушу, вдруг подхватили ее под руки и повели в сторону…
8
И только тут до Славки дошло. Только сейчас его осенило.
Понурые, словно с кладбища, после похорон самого дорогого человека, возвращались люди в Осиновку.
Трех человек не досчитались из двадцати. Бывало, что счет оказывался и, наоборот, – из двадцати возвращалось всего трое. Но тут все было, как-то не так… Может, потому, что и набега-то не было?..