Идущая
Шрифт:
А Реана больше смерти боялась Возродившейся. Ненавидела себя за то, что идёт убивать — и ничего не чувствует, никаких эмоций, кроме ледяного упоения битвой. За то, что в ней было от Реды. И возвращалась со стен и с берега в город, в госпиталь, и за каждую жизнь боролась не так, как боролась бы за свою, совсем не так — не за жизнь свою, а за себя, своё сознание, разум. За право быть — не Редой.
Итогом этой напряжённой борьбы стало то, что ведьма похудела ещё больше, став похожей на ладзахские статуэтки из тёмного дерева: с такими же ломкими, нервными изгибами, загорелая почти до черноты. Костистое лицо с выпуклыми скулами оцепенело в каком-то диком упорстве. Когда Лаолиец и ведьма стояли рядом, люди испытывали нечто похожее на мистический ужас: и по отдельности эти двое, больше походившие на духов, чем на людей, вызывали какое-то смутное беспокойство, если не страх. О Раире и Реане ходили слухи, один другого причудливее: о них двоих, о каждом из них в отдельности, в нескольких модификациях… Столько же историй ходило, пожалуй, только о Шегдаре.
Ещё, к немалому удивлению Реаны, ходили истории о том, как Безумная бывала там-то и там-то, делала то-то и то-то — два, три года, пять лет назад… В один из вечеров в госпиталь заглянула девушка — подруга Дайре, видимо, которая развлекала персонал байками. Звали её Эйтахе, и внешне она казалась одних лет с Дайре, полная и низенькая, в противоположность подруге, но подвижная, весёлая настолько, что будь она тоньше, её живость, казалось, взорвала бы девчонку изнутри. Латаная и грязная одежда была отменно сшита, да и метка на рукаве — вышитая иголка с ниткой — указывала на цех портных. Рассказывала Эйтахе великолепно, и слушатели то и дело припоминали свои истории, одна другой цветистее. Довольно скоро ответные байки пошли о начальстве; вечная тема — и тем более животрепещущая, когда в начальниках столь одиозная личность, как Возродившаяся. Приятельница Дайре живо отозвалась и высыпала целый ворох историй о ведьме, одна другой жутче. Причём, все — незнакомые, про её детство и жизнь до появления в Даз-нок-Рааде. О том, что разговоры их прекрасно слышно в соседней каморке, где сидела за схемами городских стен ведьма, собравшиеся не то забыли, не то не знали.
— Вот говорят же: вызвал Дракон Возродившуюся, — рассказывала Эйтахе, спокойно и деловито, но с какой-то подспудной готовностью рассмеяться в любой момент. Даже сквозь стену было ясно, как она весело щурит глаза, смотрит на собеседников искоса и руками раскладывает свои слова по полочкам. — Говорят — "вызвал", так обычно и решают, будто она — хлоп — да и появилась посреди залы, как ни есть — живая. А мне знающий человек говорил, что умерших можно только души призывать, а не тела. Тела-то ого когда Наама забрала! А она жадная, она через столько лет своё не отдаёт, это со Слепым маги договориться могут, да и то не все, и потому только, что Кеил магам благоволит, а души умершие от времени не портятся. Тело-то ведьмино сожгли шестьсот Порогов тому как, вот и выходит, что не мог его Дракон призвать, будь он хоть самый что ни на есть разнаисильнейший маг!
— Как же! — хмыкнул Лузойи. — Ты, девчонка, ври, да не завирайся! "Знающий человек" ей сказал, ишь ты! А что ж он, знающий-то, не признал, что у Возродившейся души нет? И что ж, в такой случайности, Дракон призвал? Как это можно то, чего нет, призвать, га?
— А и не я вру вовсе, напрасно ты, дядька, ругаешься, — возразила Эйтахе. — Ну вот душа — она что? Она то, отчего человек ходит да дышит, да говорит. А у нечисти души нет, но они тоже говорят да ходят. А нечисть они потому, что вместо души у них дыхание нечистого, а не душа. Реда, она ведь живой-то выглядела? Стало быть, вместо души-то у неё было что ни на есть. Вот это-то самое Дракон и призвал, стало быть. А тело-то всё равно у человека должно быть, иначе-то что за польза такая от Возродившейся, если от неё один призрак только, а больше ничего-то и нет? Что с неё тогда — детей разве пугать? Значит, надо ей ещё тело найти. А коли предсказано, что она возродится, то Дракон и увидел в магическом зеркале, где она родилась да когда — ну да и подселил ведьмино это самое, что вместо души. Но это ж когда ещё было, верно? Порогов тому сорок назад, я чай. Сперва-то, пока ведьма росла только, ничего и не было, а уж после вовсю разгулялась. Вот слыхали, как девять Порогов тому в Кладойренке сразу четыре города за еретиков, за продвижников встали? Когда их едва белые уговорили аж совместно с коричневыми? И не нашли тогда-то виновника, а это ж ведьма и устроила; против истинной-то веры вставать — завсегда самое это ведьминское дело! Они, ведьмы-то, завсегда думают, как бы похуже напакостить! За то их Вечные и карают: ничего у ведьмы путного не выйдет, и молоко скиснет, и цыплята подохнут… Или вот ещё в год, когда в Тиволи…
Через час примерно Реана поняла, что ничего для себя существенного, кроме головной боли, от старых схем и планов не добьётся, и вышла шугануть бездельников. В комнате их было с дюжину; Эйтахе сидела на высоком столе, где обычно складывали грязное постельное бельё, и вдохновенно рассказывала о ранних заморозках в Налвихе, которые загадочным образом тронули только земли, принадлежавшие лично барону. Появление Реаны породило волну смущённых покашливаний, которая обежала комнату, и лишь затем Эйтахе ойкнула — ничуть не испуганно — и замолчала.
Реана усмехнулась.
— Спасибо за истории, Эйтахе. Много нового о себе узнала.
Эйтахе сделала странное движение углами губ, глотая улыбку. Потом сказала — на удивление, не задорно, а как-то нагло:
— А мне твоё "спасибо" ни на что не сгодится! Я могу ещё и за проклятье рассказать, и за то, сколько всего Возродившаяся второй-то раз по земле походит…
Реана недоумённо прищурилась на неё.
— Нет, благодарю. Это я и сама прекрасно знаю.
Она по-прежнему улыбалась, но откровенно приклеенной улыбкой.
— Господа, — обратилась она к остальным, повернувшись спиной к Эйтахе, — у вас появилось свободное время? Просто замечательно: у меня как раз скопилась несделанная работа…
Господа несколько нервно зашевелились, и, поскольку ведьма не перекрывала путей отступления, комната быстро опустела. Остались только Реана, Дайре и Эйтахе. Последняя одарила неласковым взором ведьму и досадливым — Дайре, спрыгнула со стола и вышла, сердито и часто шагая. Реана отметила, что холодное выражение девушке совершенно не подходит: на круглом лице, от которого ожидаешь тёплого пушистого смеха, суровая или злая гримаса смотрится обидным и уродливым несоответствием.
— Ты на неё не злись, — тихо сказала Дайре. Реана повернула голову:
— С чего ты взяла, что я злюсь? Просто удивлена немного…
— Она ж на самом деле не злая, — убеждённо сказала Дайре, задумчиво водя рукой по столу, где сидела Эйтахе. — Она бы и вовсе не хотела на тебя злиться, ты ж сама видела… У них в роду так просто…
— Что — "просто"? Ведьм не любят?
— Ну… почти. Они ведьму не любят. Одну.
— Хах!
Но Дайре смотрела совершенно серьёзно, чуть даже набычилась, что ей не верят, и прекратила наматывать височную прядку на палец.
— Да почему? Триста лет прошло! Не бывает такой родовой ненависти, за три века любая забылась бы!
— Как же, забылась бы! А л-Коншей сколько поколений в нищете жили прежде, чем убить первого в роду л-Тренглар, кто вздумает стать магом? А Эгзарт сколько ждал, чтоб отомстить Шереведже [Эгзарт и Шереведжа — автономные города, на юге Кадара и на севере Дазарана соответственно]?
Реана промычала нечто невразумительное. Если первая история относилась скорее к области литературы, то вторая была доподлинным историческим фактом: крайне невыгодным с политической, экономической и всех прочих точек зрения, однако имевшим место быть. Родовая ненависть обладала достаточной осязаемостью, чтобы сжигать города. И среди всех врагов Реды вполне мог, исходя из теории вероятности, найтись один род, который не поленился бы ждать возрождения.
— Ну ладно, допустим. Но это случаи, когда затронута дворянская или цеховая честь. Эйтахе не дворянка, и я не помню ни одного серьёзного конфликта трёхсотлетней давности, который касался бы ткачей города Эрлони.
— Это не ткачей касается. У Эйтахе предки были дворянами, почти два десятка поколений, она была бы двадцать-какая-то, если б Реда их не обвинила в заговоре и не забрала всё. Это Эйтахе так знает, — извиняющимся тоном добавила Дайре, поднимая на Реану глаза. — И мне так говорила. А что уж там было столько лет назад — Вечным ведомо.
— Какое было их родовое имя?
— Ол Нешхар.
Реана помолчала. Имя не сказало ей ровным счётом ни о чём.
— Они триста лет ждут мести? — спросила Реана, почти не сдерживая усмешку. То, что конкретная Эйтахе отчего-то обижена на весь мир и потому злится на первую встречную, казалось куда более вероятным.
— Ждут, — сказала Дайре, укоризненно косясь на усмешку. — Они почти нищими живут, сейчас-то хоть от голода не умирают, а раньше, как Эйтахе говорила, и вовсе ужас был. Она столько рассказывала и про всё, про всё, что мне аж зябко делалось — ужас. Я так думаю, что здесь не только что честь причём, а просто на Тиарсе-то роптать — грех; вот они и нашли, кого во всём винить: в своей нищете-то.