Чтение онлайн

– Почему же вы не рассказали мне об этом, когда поступило сообщение о ее исчезновении? Я беседовал с вами, но вы ничего не сказали.

– Агент… Хоть вы в это и не верите, но только Бог может знать о грехах, сообщаемых на исповеди. Она доверяла мне и поэтому рассказала об этом. Я наложил на нее епитимью: предложил ей покинуть Маллоу, как только беременность невозможно будет скрыть от остальных учеников. Я сдержался и не выгнал ее сразу, чтобы она могла продолжить обучение. Уверяю, я хотел как лучше для нее, и Эллисон со слезами приняла мое решение. Она обещала, что никто ничего не узнает и что, когда не останется иного выбора, она без лишнего шума откажется от места и стипендии. Это было наилучшим решением и для школы, и для нее. Никто из Маллоу не узнал бы о ее грехе. Я предложил ей вернуться, как только ребенок появится на свет, и закончить обучение на вечерних занятиях. Мне кажется, я отнесся к ней с пониманием.

– Не легче ли ей было сделать аборт и продолжить обучение?

– Мы сами создаем этот мир, агент. В мире, где поощряется наслаждение, последствия остаются в стороне, и мы уходим из жизни, не думая о том, что творим. Нет, агент. Здесь, в Маллоу, мы заботимся о том, чтобы удержать то, что делает нас людьми: мы не пожираем друг друга. Что стало бы с человеком, если б мы избавлялись от всего, что доставляет нам неудобства? Почему бы нам заодно не предложить убивать бездомных? Или стариков? Если что-то, созданное нами, мешает нам, мы избавляемся от этого, верно? В этом идея? Знаете что? Только Бог создает жизнь и забирает ее, и только Он может решать, когда это произойдет.

– Об этом она и просила вас, так ведь? – выдохнул Миллер.

– Что?

– Она просила у вас помощи и разрешения сделать аборт. Для этого она к вам и пришла. Она из бедной семьи. Она не могла позволить себе операцию. Она… Верила вам.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – возразил преподобный.

– Поэтому Эллисон отметила эти места в Библии, – продолжал Миллер. – Чтобы показать вам, что в Библии тоже говорится о мертворожденных младенцах и матерях, которые пожирают своих детей.

– Агент, не рассказывайте мне о тексте, который я читал несчетное количество раз. Я скажу вам единожды, и, надеюсь, мне больше никогда не придется этого повторять: здесь мы стоим на стороне жизни. И Эллисон…

– Поэтому она рассказала вам, что беременна. Она верила вам, а вы… Вы покинули ее, исключив из школы.

– Она не была хорошим примером для других учеников. Вы должны понять. Мы сочувствуем нашим подопечным, но… Есть вещи, которые нельзя прощать.

– А как же все то, что вы говорили о прощении?

– О, не заблуждайтесь в своих суждениях. Мы простили ее. Но… Есть границы, за которыми даже Бог не защищает нас, – заключил он. – Видите ли… Мне непросто об этом говорить, но Эллисон страдала от аффективного расстройства и, возможно, поэтому забеременела. Она любыми способами пыталась привлечь к себе внимание.

– И вы выгнали ее.

– Вы ошибаетесь. Она сама покинула себя. Защита цельности и репутации нашей школы не есть грех. И если вы не против, – добавил он, вставая на ноги, – мне пора служить мессу. Я и так потерял уже достаточно времени. Прошу вас, уходите. Не стоит приходить в наш дом и испытывать нашу веру. В Маллоу мы заботимся о наших учениках. Я всегда сопереживал тому, что происходит в этих стенах. Так было с Джиной, и теперь то же повторилось с Эллисон. Не вините нас в том, что нас настигла злая судьба. Рано или поздно беды случаются со всеми. Единственное, что нас рознит – когда и как это происходит.

Вне себя от возмущения, агент направился к двери, но перед тем как выйти из кабинета, остановился на пороге и снова повернулся к Грэхему.

– Возможно, выгнать беременную ученицу и не грех, преподобный. Но у меня нет никаких сомнений в том, что ваш бог и ваша религия стоит за тем, что с ней произошло, – со злостью бросил он и захлопнул дверь так, что распятие на стене задребезжало.

Жизнь состоит в повторении одних и тех же ошибок, пока для последнего раза уже не останется времени.

Странное чувство завладело профессором Шмоером, когда машина такси заехала на мост Марин в сторону Рокавей. Он попросил водителя высадить его напротив широкой эспланады перед Фортом Тилден. Каменные сооружения были брошены на произвол растительности и вандализма, и они поглотили их так же, как и Джину Пебблз. Выйдя из машины, профессор вспомнил о том, какое чудовищное преступление было совершено в одном из пустынных корпусов, и от этой мысли у него сперло дыхание. Форт представлял собой огороженный участок с дюжиной сооружений из бетона и ржавого железа, где еще совсем недавно кипела жизнь военных и курсантов. Сейчас же на этом пустыре царили кустарники, пустые банки из-под пива и граффити на стенах.

Стоя на бульваре Рокавей, профессор внимательно окинул взглядом окрестности и вдали различил тот край моста, где в 2002 году Итан попрощался с сестрой. Профессор Шмоер перешел дорогу и вышел на велосипедную дорожку, куда, по словам мальчика, Джина направилась в последний раз. Джим с беспокойством осмотрелся. Кругом было пустынно. Сейчас здесь не было ни души, и создавалось впечатление, что люди бывают здесь нечасто. По крайней мере, не в это время. На парковке у парка Джакоб Риис стояло около десятка машин и в два раза больше трейлеров. Джим сфотографировал парковку на телефон и направился туда.

По виду некоторых фургонов было понятно, что они стоят там постоянно: от крыш автомобилей тянулись навесы и веревки, где их обитатели сушили одежду. У одного из трейлеров Джим заметил пожилого мужчину, лет семидесяти, с длинной седой шевелюрой. Он сидел на стуле в расстегнутой рубашке и загорал в лучах заходящего солнца.

– Добрый день, – громко поздоровался Джим с полуулыбкой на лице. – Вы здесь живете?

– А вы как думаете? – ответил старик с южным акцентом. – В городе такие цены, что… По-вашему, люди моего возраста могли бы жить на другой стороне?

– Да, уж… Цены на квартиры заоблачные. Просто беспредел, – согласился Джим.

– Вот видите… Если вы пришли мне что-то продать, думаю, вы уже догадались, что денег у меня нет. Идите в Непонзит. Там у людей есть бабки, они купят у вас все, что угодно. А я… Я простой пенсионер, которому нравится запах океана. Он напоминает мне о детстве и о тех временах, когда я был счастлив.

– Вы давно живете в фургоне?

– Пф… – фыркнул он. – Вот уже… Пятнадцать лет? С того момента, как умерла жена. Мне не было никакого смысла оставаться в нашем доме. В каждом уголке я видел ее, с ним было связано слишком много хороших воспоминаний.

– Вы уже так давно живете на улице… – посочувствовал Джим с серьезным выражением лица. – Ваша жена, должно быть, умерла совсем молодой.

– В пятьдесят. У нее случился инсульт, когда она принимала душ. И с того дня черт бы побрал эту жизнь. Я продал дом и купил этот фургон. Какое-то время я жил у Гранд Каньона. Затем пару месяцев в Йосемитском парке. Это чудесные места, но для ночевки в фургоне – там просто ужасно. Одиночество сжирает. Повсюду жуткий рев медведей. Потом, путешествуя по побережью, я оказался здесь, в Рокавей, и увидел, как какие-то ребята катаются на серфе. Недолго думая, я решил обосноваться в этом месте. Я купил себе доску, чтобы тряхнуть стариной, и… До сих пор я здесь. Для серфа я уже староват, но я все тот же морской волк. Я научился кататься на доске в семьдесят лет, не хило? Тогда…