Чтение онлайн

Может быть, все это еще не привело бы к катастрофе, будь у нашего агента записана какая угодно добрая немецкая фамилия, вроде Майера или Шульце. Может быть. Но судьба неумолимо следовала своему ходу, когда проникшийся недоверием чиновник в один прекрасный день разговорился с коллегой, занимавшимся случаями неидентифицированных приемов телеграмм. Я должен пояснить, что в 50-е годы моя служба применяла советскую систему шифрования до тех пор, пока мы не узнали, что западные службы раскрыли ее с помощью электронных средств и могли не только расшифровывать телеграммы, но и классифицировать их по адресатам. Мы сразу сняли систему с применения и проверили, насколько наши люди в Федеративной республике подвергаются опасности из-за рассылаемых нами телеграмм. Анализируя дело Гийомов, мы пришли к выводу, что телеграммы, адресовавшиеся им в начальный период работы, не позволяли сделать выводы об их идентичности. Правда, мы так не думали бы, знай тогда, на какой незащищенной позиции однажды окажутся супруги. Кроме того, мы забыли учесть поздравления с днями рождения и Новым годом, которые наша служба, как правило, посылала своим сотрудникам.

Во время разговора двух контрразведчиков в столовой сотрудник Ведомства по охране конституции, занимавшийся невыясненными радиопереговорами, вспомнил об одном из таких случаев, касавшемся агента, фамилия которого начиналась на Г., который активизировался в конце 50-х годов, имел контакты в СДПГ и должен был быть достаточно значительным, чтобы получать поздравительные телеграммы из Восточного Берлина.

Чиновник взял дело с телеграммами и сравнил даты поздравлений с днями рождения семьи Гийомов. С этого момента все стало ясно. Оставался лишь вопрос, как действовать дальше, чтобы избежать дополнительного ущерба и получить юридически неуязвимые доказательства. Обсуждались две возможности — тотчас же арестовать чету Гийом, чтобы возможно быстрее иметь доказательства, или оставить Понтера на своем посту, наблюдая за супругами, и таким способом уличить их в разведывательных связях. Было решено избрать второй способ. Сначала велось наблюдение за Кристель Гийом, основывавшееся на верном предположении о том, что связь с курьером, а значит, и Центром, шла через нее. Кроме того, контрразведчики надеялись схватить ее при передаче материала курьеру и таким образом заполучить необходимые доказательства.

История осложнялась тем, что в то время отнюдь не всех членов правительства Федеративной республики заботила удачная политическая карьера канцлера. Ничем другим нельзя объяснить, почему с момента появления более чем обоснованного подозрения в отношении супругов Пшом как агентов ГДР до ареста обоих не предпринималось в течение года ничего, чтобы защитить канцлера.

29 мая 1973 г. президент Федерального ведомства по охране конституции Гюнтер Ноллау информировал министра внутренних дел Геншера о деле Гийома. Позже оба дали комитету по расследованию противоречивые сведения о том, что они оба говорили тогда. Геншер и шеф его канцелярии Клаус Кинкель утверждали, что Ноллау имел в то время только недоказанное подозрение. Когда же Геншер сообщал Брандту о разговоре с Ноллау, о подозрении в шпионаже и о предложении оставить Гийома на своем посту, он, вероятно, сформулировал все столь расплывчато, что Брандт мимоходом принял информацию к сведению, не особенно над ней задумываясь. Брандт пишет в своих воспоминаниях, что он не придал этому подозрению большего значения, чем всем подобным подозрениям, о которых ему в бытность правящим бургомистром Западного Берлина докладывали чуть ли не ежедневно и которые в конце концов почти всегда оказывались безобидными. Тот факт, что во время его отпуска в Норвегии контрразведка ничего не предприняла, он привел в подтверждение своего взгляда.

В свою очередь, Ноллау до самой своей смерти резко оспаривал версию Геншера и настаивал на том, что он со всей подобающей четкостью предупреждал о Гийоме. Тем не менее вину возложили на него, и по завершении расследований президенту Федерального ведомства по охране конституции пришлось уйти в отставку.

Расхождения в показаниях министра внутренних дел и главного защитника конституции вызвали не только в Бонне подозрение, что посвященные сознательно “подставили” Брандта. По окончании расследований Ноллау был объявлен виновником случившегося. Так как он и его покровитель Венер умерли, Геншер и Кинкель остались единственными, кто мог бы пролить свет на это дело. Их высказывания по данному вопросу во время процесса против меня в 1993 году мало что проясняли и ограничивались в основном тем, что Ноллау информировал их только о “смутных подозрениях”.

Факт переговоров честолюбивого Геншера, которые он в связи с правительственным кризисом уже вел с руководителем оппозиции Гельмутом Колем о создании коалиции ХДС — СвДП, столь же мало является тайной, как и то, что канцлер не получил четко выраженной поддержки ни от партнеров по коалиции, ни в рядах собственной партии, когда рядом с ним был разоблачен шпион. Но предположим, что Геншер и Ноллау, руководствуясь соображениями, вполне достойными уважения, решили ничего не предпринимать и только наблюдать за Гийомом, чтобы таким образом собрать доказательства против него. Тогда они не должны были бы позволить нашему человеку хоть на день дольше находиться в столь непосредственной близости от федерального канцлера, и для меня остается загадкой, как Геншер мог допустить нечто подобное.

Неопровержим тот факт, что Федеральное ведомство по охране конституции, наблюдавшее за четой Гийом до дня их ареста, не смогло предъявить никаких новых улик, и столь же не вызывает сомнения то обстоятельство, что посвященные считали целесообразным позволить шпиону на протяжении целого года беспрепятственно действовать бок о бок с канцлером и получать доступ к государственным тайнам. Верно, что мы заложили фитиль, но другие преспокойно позволили ему гореть, вместо того чтобы сразу же потушить огонь.

Геншер знал, конечно, о двойственной роли своего ведомства в деле Гийома, ведь после ареста супругов он заявил в бундестаге, что раскрыт широкий круг агентов, — только так можно было хоть сколько-нибудь правдоподобно объяснить годичное наблюдение. Единственный изъян этого красивого объяснения заключается в том, что оно выдумано от А до Я. Супружеская пара из Бонна, с которой дружили Гийомы, и западноберлинский зубной врач, с которым они познакомились во время отпуска, должны были расплачиваться за выдумку о зловещем “круге” и оказались за решеткой без всякой правовой основы, прежде чем их тайком и без огласки выпустили из тюрьмы.

После того, как Кристель сообщила нам, что за ней ведется слежка, мы приказали супругам прекратить всякую разведывательную деятельность и убрать из дома весь изобличающий их материал. Почему мы тогда не отозвали их?

Мы обстоятельно обсуждали с Гюнтером и Кристель, какие действия были бы наиболее целесообразными. С одной стороны, им не следовало подвергать себя ненужному риску, с другой — неуклюжие действия тех, кто наблюдал за ними, поддерживали в нас иллюзию, что наблюдение — часть обычной проверки. Георг Лебер, ставший тем временем министром обороны, предложил жене своего незабытого помощника на выборах должность в приемной министерства. Кристель подала туда документы, и это объясняло в наших глазах, почему она, как и другие соискатели такого места, подвергалась наблюдению и почему наблюдатели не особенно утруждали себя, ведя слежку.

Тем не менее история эта оставила у нас неприятное чувство, и мы предложили супругам подготовиться к возвращению в ГДР, как только они сочтут себя в опасности. Но оба они не видели причин для такого шага. Так и возник компромисс, который состоял в том, что мы решили заморозить их разведывательную деятельность до лучших времен и относиться внимательнее к слежке со стороны западногерманских ведомств. Для установления связи мы согласовали несколько надежных вариантов, которые следовало использовать только в случае крайней необходимости.

Когда развитие событий дошло до момента, о котором я только что рассказал, я информировал министра Мильке. Обычно я принимал решения самостоятельно, но, если деятельность моей службы затрагивала намерения политического руководства, я посвящал в события министра. Ввиду политической значимости дела Гийома мне казалось целесообразным поступить именно так. Мильке согласился с моей оценкой и одобрил мои действия. Мне представляется маловероятным, что он тогда проинформировал о происходившем Хонеккера или кого-либо еще.

Затем до февраля 1974 года не происходило ничего, что обращало бы на себя внимание. Поэтому Кристель и Гюнтеру Гийом предложили возобновить свою деятельность. Я из осторожности отверг это предложение, по крайней мере до осени.

В апреле Гюнтер Гийом был в отпуске в Южной Франции, и там ему бросилось в глаза, что его преследуют моторизованные стаи немецких и французских наблюдателей. Когда он через Париж и Бельгию ночью возвращался домой, эскорт внезапно исчез. Потеряли ли его из виду? Прекратилось ли наблюдение? Почему он не использовал возможность бегства, пока она еще была? Вопреки нашей договоренности о его поведении в таком случае, Гийом решил продолжить путь в Бонн, чтобы не оставлять в неизвестности жену и сына. Этого нельзя было делать.