Чтение онлайн

Сообщение о том, что Кристель и Гюнтер Гийом арестованы 24 апреля 1974 г., застигло меня врасплох в не меньшей степени, чем Вилли Брандта, только что вернувшегося после официального визита на Ближний Восток. Еще сильнее сбивала с толку информация о том, будто Гийом при аресте повел себя совсем не так, как подобало бы агенту. Утверждалось, что, когда полицейские позвонили в дверь, чтобы предъявить ему ордер на арест, он воскликнул: “Я гражданин ГДР и ее офицер — считайтесь с этим!”

Услышав это, я не поверил своим ушам. Поступив таким образом, Гийом признал себя виновным прежде, чем ему было предъявлено обвинение. Сделав такое заявление, он избавил боннскую контрразведку и ведомства, осуществляющие уголовное преследование, от трудностей, связанных с поисками доказательств, и освободил от необходимости устраивать мучительный спектакль, в который превратился бы процесс без обоснованных доказательств. В начале 1974 года Ведомство по охране конституции представляло генеральному федеральному прокурору информацию, которой оно располагало уже в начале 1973 года, чтобы начать процесс, но тот отказался. Несколько недель спустя его преемник Зигфрид Бубак счел, вероятно, перспективным продлить расследование и наблюдение. Так и возник эскорт, сопровождавший Гийома во Франции.

После возвращения Гийома в ГДР, семь лет спустя, я не мог не спросить его, что побудило его сделать столь роковой шаг. Он сказал, что может объяснить свою реакцию обстановкой раннего утра и всепоглощающей мыслью о своем сыне Пьере, которого он любил всей душой. Он всегда страдал из-за того, что сын не знал его настоящего, видя только то, что предназначалось для Федеративной республики. Пьер считал отца предателем дела социализма и правым социал-демократом, вроде Георга Лебера. Может быть, неосознанное желание оправдаться перед любимым сыном и толкнуло его на необдуманные слова.

Это была непростительная ошибка. Разведчику всегда приходится считаться с возможностью ареста, поэтому наших людей тщательно обучали, готовя к такому случаю. Мы внушали им, чтобы они не говорили ничего, кроме имени, адреса и даты рождения, требовали известить представительство ГДР в Бонне, а в остальном хранили непроницаемое молчание. Таким образом бремя доказательства ложилось исключительно на соответствующие органы Федеративной республики.

Уже во время первых допросов Гийома спросили, что ему известно о частной жизни Брандта. Так как он молчал, опрос сконцентрировался на чиновниках из боннской группы обеспечения безопасности, которая постоянно сопровождала канцлера в поездках. Следовательно, детали частной жизни Брандта стали известны общественности не от Гийома, а от сотрудников западных служб безопасности. Это и побудило руководителя Федерального уголовного розыска Хорста Герольда информировать министра внутренних дел Геншера, тогда как Ноллау уведомил Герберта Венера. Ноллау записал в данной связи: “Если Гийом во время судебного разбирательства выложит на стол эти пикантные детали, федеральное правительство и федеральный канцлер будут посрамлены до крайности. Но если он ничего не скажет, то ГДР, которой, конечно, Гийом также сообщил обо всем этом, получит средство унижать любой кабинет Брандта и СДПГ”.

Когда Гийом в тюрьме узнал о давлении на Брандта, он сделал для протокола заявление о том, что с его стороны не будет никаких высказываний о частной жизни канцлера. Указывая на предшествующую роль следственных ведомств, он заявил также, что больше не даст показаний.

Гийом тяжело расплачивался за свои ошибки долгим тюремным заключением. Он до последнего гордо молчал и не поддался искушению выдать известную ему информацию, сократив тем самым срок заключения. Тогда он писал мне из следственной тюрьмы: “То, что… объясняется моим неправильным поведением, здесь не дает мне покоя. Если это возможно, я прошу партию и Вас как моего начальника простить мою вину. Если Вы спросите, почему я не воспользовался возможностью бегства еще во Франции, то могу ответить только, что шанс на это был очень мал и я не хотел действовать как трус”.

Гийом осознал свои ошибки, но как он рассматривает их относительно меня и моей службы? Разве мы повели себя не серьезно при первых признаках наблюдения? Истерические акции слежки имели место достаточно часто, и в ходе их самой тщательной проверке подвергались тысячи ни в чем не повинных людей.

В деле Гийомов мы были введены в заблуждение как дилетантской манерой наблюдения, так и тем, что нашего человека не удалили из ближайшего окружения канцлера. Мы и представить себе не могли, что у службы безопасности нервы окажутся настолько крепкими, чтобы со спокойной душой оставить шпиона на столь важном посту. В остальном же взгляд Вилли Брандта на случившееся немногим отличался от моего, ибо он писал в своих мемуарах: “Если существовало тяжелое подозрение, то нельзя было оставлять агента в непосредственной близости от меня, его следовало перевести на другое хорошо наблюдаемое место или даже повысить. Вместо того чтобы защитить канцлера, его сделали агентом-провокаторомспецслужбы собственной страны”. К этому ничего не добавишь.

Непростительная ошибка, в которой я должен упрекнуть себя и своего сотрудника, была другого рода. Исследуя источники потенциальной опасности для семьи Гийом, мы забыли о радиограммах конца 50-х годов, хотя и знали, что их расшифровали. Мы просто не придали им значения и были пробуждены от глубокого сна только разбирательством по делу Гийома, во время которого они стали предметом обстоятельного рассмотрения. Здесь-то мне и пришло на ум пророческое предупреждение Черчилля: “Очень полезно достаточно рано делать ошибки, на которых учатся”. К сожалению, мы в данном случае сделали свои ошибки так рано, что извлеченные из них уроки оказались преданы забвению.

После многомесячного разбирательства Верховный земельный суд в Дюссельдорфе приговорил Кристель Гийом и Гюнтера Гийома, соответственно, к восьми и тринадцати годам тюремного заключения. Оба восприняли приговор спокойно, не изменившись в лице.

Для их сына Пьера наступило ужасное время. Его отец писал мне письма, в которых настоятельно просил позаботиться о подростке и сделать из него молодого человека, которым могла бы гордиться ГДР. Сделать это было не так просто, как могло показаться. Иногда у меня создавалось впечатление, что для воспитания Пьера впору создавать отдельное подразделение. Ведь он вырос в окружении, где господствовал антиавторитарный и индивидуалистический образ мышления. Мы с трудом нашли школу, в которой воспитывались дети функционеров ГДР, и устроили в нее Пьера. Но он не смог приспособиться и не нашел там друзей. Вскоре после этого, к нашему ужасу, он заявил, что хочет назад, в Бонн, так как там у него подруга. Каждый раз, когда он посещал отца в тюрьме, мы видели, что он не прочь навсегда остаться на Западе.

В отчаянии мы испробовали все средства, чтобы сделать жизнь в ГДР привлекательной для юноши. Мы оплатили ему фотографическое оборудование и помогли устроиться в один из лучших журналов, который только можно было найти. Его близкая подруга была дочерью одного из офицеров моей службы, и мы собирались уже с облегчением вздохнуть, как я узнал, что Пьер и его новая невеста подали заявление на выезд. Нам осталось только разрешить им уехать. Разочарование Гюнтера было очень глубоким. Только через много лет отец и сын смогли нормально поговорить, но Гюнтеру Гийому жить оставалось уже недолго.

По нашему указанию Гийомы молчали в тюрьме, в то время как мы ломали голову над тем, каких агентов можно было предложить Западу на обмен. Отставка Брандта в мае 1974 года существенно осложнила нашу позицию, так как его преемник Гельмут Шмидт неоднократно заявлял, что Гийом должен отбыть свое наказание до последнего дня. Дело стало “горячим”, и не только немцы, но и их большие друзья на Востоке и Западе рисковали обжечь об него пальцы. Все наши надежды уже вскоре обменять его на западного шпиона оказались несбыточными. Фидель Кастро отказался выпустить в порядке обмена агента ЦРУ Ханта, Советский Союз не был готов освободить еврейского диссидента Анатолия Щаранского, которого КГБ представлял агентом и опасным врагом государства даже тогда, когда всякий знал, что речь шла лишь о том, как удачнее спасти свое лицо.

Так обмен срывался год за годом, и Гюнтер Гийом, несомненно, страдал в заключении. Незадолго до Рождества 1980 года произошел обмен, и пакет с разведчиками обеих стран был зашнурован. В Восточный Берлин прибыли Рут и Норберт Мозеры, Герлинде и Хаген, но ни Кристель, ни Гюнтер Гийом не входили в число избранных.

Наконец в марте 1981 года была обменена Кристель Гийом. Один из западных шпионов, обмененных на нее, после своего возвращения домой недвусмысленно дал понять, что западные агенты, долгие годы томящиеся в тюрьмах ГДР, приветствовали бы какое-либо действие в их пользу. Очевидно, это обращение было услышано. Канцлеру Шмидту пришлось действовать против собственного желания, и 1 октября 1981 г. Понтер Гийом прибыл в ГДР, которую он покинул двадцать пять лет назад, выполняя задание. Время и условия заключения сделали свое дело, но чувствовалось, что человек, которого я принял в свои объятия, внутренне был тем же, с которым мы простились четверть века назад.

Приехала и Кристель поприветствовать мужа, и тяжелый кризис, в котором оказался их брак еще задолго до ареста обоих, на миг был забыт. Следующие дни были для них нелегкими: я знал, что Кристель Гийом не хотела возвращаться к мужу, тогда как он все еще цеплялся за любую возможность переубедить ее.

Ближайшее время обещало быть нелегким и для меня, так как я мог представить себе, что Гийом в качестве вознаграждения за все, что он претерпел, ожидал, конечно, особенно интересного поста в Главном управлении разведки, например должности ведущего офицера по руководству агентами из ФРГ. Но слишком долго он был не у дел. Когда я, советуясь с его врачом, заметил в шутку, что работу члена политбюро Гюнтер вряд ли потянет, тот сухо ответил: “Какая разница, еще одним таким больше или меньше”.