Чтение онлайн

Самый мучительный урок для меня – физкультура. С той спартакиады в Грозном ничего не изменилось. Только Снежана относилась к нам гораздо снисходительней, чем Свисток, который явно задался целью пополнить ряды олимпийской сборной и выжимает соки из всех без разбору. Такое чувство, что я поступила в секцию высшего спортивного мастерства, – это я-то, которая всегда стояла первой-второй с конца и застревала на «козле»!

Занятия на воздухе сменил баскетбол. Ужасный оранжевый мяч по-прежнему норовит угодить мне в голову, вызывая приступы идиотского смеха у окружающих. Каждый раз, когда у меня от боли наворачиваются слезы, гад Зайчиков говорит: «Привет из Грозного – бомбочка прилетела». И все ржут, словно он сказал невесть что остроумное. А в раздевалке – той роскошной раздевалке, что так обрадовала меня поначалу, – царит Барыгина со своим коронным: «Фу! Фу!» – и девчонки стараются отсесть от меня подальше. Неудивительно, что уже несколько раз я пропускала занятия.

А тетя Римма кричит: «За что тебе в Гр-розном пятер-рки ставили?!» – и смотрит с таким подозрением, словно за каждую свою пятерку я давала по рублю.

Вчера мы наконец дозвонились домой. Когда я разговаривала, почему-то текли слезы. Странно. Не так уж сильно я и скучаю…

Пронзительно, как свисток арбитра, заверещал телефон. Я оторвалась от созерцания снежинок и нехотя сняла трубку.

– Дядя Бор-ря уже пр-ришел?

– Да, – сказала я.

– Он пьяный?

– Не знаю, – сказала я.

После короткой паузы допрос возобновился.

Тетка и на расстоянии держит дом под контролем. Роль стукача по умолчанию возложена на меня, но я с ней плохо справляюсь. Во-первых, никогда ничего «не знаю» об Алининых делах (на собственные же и вовсе амнезия). Во-вторых – хотя тетя Римма никогда в это не поверит – я действительно не знаю, пьян дядька или трезв. Пьяных я видела вблизи всего два-три раза: они буянили, сквернословили. Дядя Боря сидит в своем кресле тихий-тихий, умиротворенный, и мне кажется, что это – прямое следствие того, что по дому не звучит голос его супруги.

Очень скоро я поняла: если кто и может повлиять на тетю Римму – только ее сын. По субботам во время кухонных бесед Андрей терпеливо сносит все ее наскоки, жалобы, злословия, откровенные глупости, раздражающий смех – и мягко пытается наставить мать на путь истинный. Вряд ли даже ему это когда-нибудь удастся, но тетка, по крайней мере, его слушает. А остальные члены семьи, включая Мими и Машку, в это время отдыхают.

Компьютер, собранный кузеном, подселили третьим жильцом к Алине. Вот бы такое сокровище в грозненский двор – в те дни, когда мы завидовали Кольке Ничипоренко! Головастый монитор соединен с загадочной черной коробкой, к которой, в свою очередь, крепятся провода от бобинного магнитофона. Каждый раз, когда я хочу поиграть в «черепа» или «джунгли», надо установить соответствующую бобину и держать кулаки, чтобы она загрузилась. Чаще всего приходится перезагружать, а потом трястись, не зависнет ли на самом интересном месте. Как любое чудо, головастый непредсказуем. Когда Андрей рядом, он, зараза, работает без перебоев, но стоит кузену отбыть в Калугу – артачится, словно норовистая лошадка, почуявшая чужого седока. Но, кажется, я его постепенно приручаю. Вчера бороздила «джунгли» до умопомрачения, пока не сломался пассик…

С определенной точки зрения, мне живется совсем неплохо. Единственная обязанность по дому – вынести мусор и купить хлеб (ежедневно пять ржаных буханок, чтобы не оставить Ваську без обеда). Конечно, я помогаю тетке при уборках, никогда не отказываюсь сбегать на посылках, да и в саду до морозов была на подхвате. Но будем справедливы: хозяйством меня не обременяют. Впрочем, как и Алину. Тетка работает сутки через двое, в свой «отсыпной» и выходной готовит еду на три дня, возится на даче, расправляется с ворохом нестиранного белья и еще отдает визиты. На дяде Боре – уход за Васькой. Каждый вечер дядька придвигает к себе огромный жбан, в который сливаются пищевые отходы, крошит туда три-четыре буханки хлеба, тщательно перемешивает и словно бы даже оценивает – угодит он Ваське или нет? На взгляд человека, месиво крайне неаппетитное, для поросенка же – Лукуллов пир. В сарае дядя Боря остается подолгу. Он беседует с Васькой, который никогда его не перебивает, а только мирно хрюкает и чавкает; тетка же в это время изводится, подозревая (не без оснований), что у дядьки припрятана там бутылочка…

Когда тети Риммы нет дома, дядя Боря заметно сокращает беседу с Васькой. Ему дороги эти тихие (почти подмосковные) вечера.

После контрольного звонка я хотела включить компьютер и немного поиграть, но вспомнила про пассик. Остаются любимые книги, пластинки Высоцкого и Бичевской, мои собственные сочинения… Да мало ли чем можно занять то благословенное время, когда тетя Римма трудится на телефонной станции!

Дядя Боря позвал со своего кресла:

– Аня, хочешь посмотреть старые фотографии?

Однажды он уже предлагал мне это, но тогда рядом была тетя Римма, следовательно, не имело никакого значения, что хочет или не хочет Аня: «Кому интер-ресно твое старье? Еще бы железки свои девчонке показал…».

Обрадованная, что дядька обратил на меня внимание, я устроилась рядом с ним над распахнутым зевом чемоданчика. Я и дома любила разглядывать альбомы: черно-белые снимки начала двадцатого века, раскрашенные вручную фото маленьких сестер и себя, трогательно-глупую, таращившую глазенки в объектив. Были страницы, где на меня серьезно смотрел мальчик, который станет моим отцом, и улыбалась девочка с толстой черной косой, которую будут звать тетей Дусей. Были там и родители папы – пара пожелтевших снимков и лиц, которые не вызывали у меня никаких эмоций: я их не знала. Но родителей мамы там не было, не было ни одной ее девичьей фотографии, словно жизнь ее началась лишь со свадьбы с папой…

А здесь, в кладовых потертого чемоданчика, была вся мамина юность – задолго до меня, до папы, до Веры с Надей… Ах, какой хорошенькой, озорной девчушкой она была! (Почему я не такая?). Как похожи они с дядей Борей, и оба – копия отца, которого тоже звали Борис. Оказывается, когда мама родилась, друзья семьи окрестили ее «Лида-Боря». Вот она уже десятилетняя, держит на руках двухлетнего братца, который исподлобья таращится в камеру…

А вот их мама – моя бабушка, которую я никогда не знала; которую мне не позволили узнать. Уже пять лет она покоится в грозненской могиле, но на этом снимке – цветущая женщина, обнимающая маленьких внучат. Чем дольше я смотрела на это фото, тем большее чувство несправедливости меня охватывало. Почему ни я, ни Вера, ни Надя не могли вот так прижаться к ее мягкому боку, почувствовать теплоту ее рук?! Почему все это досталось Алине и Андрею, а мы, такие же внуки, выросли без бабушки?..

Бессмысленно растравлять себя этими «почему» – особенно теперь, когда я знаю ответ. Круглолицая женщина на снимке была мне чужой, чужой и останется, сколько бы мне теперь о ней ни рассказывали. А ведь девять лет мы могли быть вместе, и у меня в Грозном был бы еще один родной человек, и я хвасталась бы перед подружками: «А знаешь, что подарила/сказала/сделала моя бабушка?..». Но у меня не было бабушки. Тетя Дуся заменила ее лишь отчасти.

Дядька по-своему расчувствовался от воспоминаний. От него слегка пахло водкой, и у меня не осталось сомнений, что он приложился к заветной бутылочке. Но это не имело значения. Как хорошо сидеть с ним рядом, перебирать старые фото, слушать немногословный и оттого драгоценный рассказ о мамином детстве, о моих предках! Как отрадно погрузиться в прошлое (ведь настоящее безрадостно, а будущее пугает), не опасаясь услышать пронзительный голос: «Ну что вы застр-ряли над этой р-рухлядью, она вам дор-роже живых людей?!».

Я робко показала на старинное фото начала двадцатого века:

– Можно я возьму себе?

– Конечно. Алинке с Андрюхой это неинтересно. А Римка… – Дядя только рукой махнул.

Снимок меня очаровал. Восемнадцатилетняя прабабушка Мария сидит между подругами в своем светлом платье до пят (оно могло быть голубым или розовым), украшенном кружевами, подвесками, тесьмой; волосы ее гладко зачесаны, обнажая высокий лоб, руки благочинно сложены на коленях, взгляд спокойный и полный достоинства. Ах, каким безыскусным благородством веет от всех старинных фотографий! А посмотришь современные – хочется плевать. Почему?..

Я с благодарностью глянула на дядю Борю. С мужского лица на меня смотрели мамины глаза (и глаза этой красавицы на фото), и одного этого было достаточно, чтобы человек, не так давно чужой, стал родным и близким.

– Знаю, – глуховато произнес он, – тетя Римма бывает строга к тебе.

– Ничего, – быстро ответила я.

– Ты не обращай внимания. Она не со зла…

– Конечно.

Он пробормотал, что я не должна бояться: «если что» – он найдет на нее управу. Бедняга! Он живет под таким же гнетом, не может защитить собственную дочь, а думает, что сумеет защитить меня…