Чтение онлайн

Я просыпаюсь с криком. И долго плачу, ощущая, как рука сестры гладит мои волосы.

Первые сгустки боли выплескиваются на Веру, словно при внутреннем кровотечении. Я не рассказываю – я отхаркиваю их. Начинаю всегда сухо, но вскоре голос срывается, и глаза вновь полны слез. Так повторяется каждую ночь. Я плачу, Вера успокаивает меня:

– Это уже позади.

– Как вспомню. Целый год!.. Я жила в напряжении, страхе, тоске. Однажды тетя Римма наткнулась на мой дневник, прочитала о себе…

– И что было?

– Скандал. Я же не думала, что она такой низкий человек – станет читать чужие заметки…

– Представляю, что там было написано! Ну, не плачь, Маленький.

– Какой я теперь Маленький… – шепчу я, зарываясь лицом в подушку.

– Что же испортило ваши отношения?

– Я не терплю несправедливости. Тетя Римма так часто была неправа!

– Ты, конечно, ей об этом говорила?..

– Я пыталась сдерживаться. Но в какой-то момент наступал предел. Тетка страшно злилась. Она считала, что я должна ей пятки лизать. Знаю, знаю!.. Она дала мне кров и еду, за это – спасибо. Но она не упускала случая попрекнуть тем и этим. Я ненавижу тетю Римму!

– Тише, тише. Крысавке не обязательно знать…

– Помнишь пьесу Фонвизина «Недоросль»? Там есть фраза: «Злобная фурия, чей адский нрав составляет несчастье целого дома…». 2 Это про тетю Римму!

Вера не смогла сдержать смешок.

– Здесь, в Самаре, – сказала она, – совсем другая жизнь. Ты обязательно найдешь себе друзей. Жаль, что скоро я выхожу на работу, – будешь сидеть одна. Если, конечно, до тех пор не попадешь в компанию.

– Так быстро? Нет. Тетя Римма постоянно твердила, какая я «неконтактная».

– Забудь о тете Римме. Помни о бригантине за скалой…

Тридцатого июня у Люды Крапивиной был день рождения. Праздновала она в тесном кругу: сын да мы с Верой. Артем сидел хмурый. Мать успела шепнуть нам, что Марго укатила в спортивный лагерь, а перед тем дала ему отставку.

Тетя Люда налила вина себе и Вере, капнула нам с сыном. Вино не казалось мне таким противным, как пиво. Оно сладкое, от него что-то приятно разжимается внутри…

В дверь постучали. Артем пошел открывать. Минуту толковал с кем-то. Потом вернулся в сопровождении двух мальчишек. Я положила вилку.

Первый, в джинсовом костюмчике, был невысокий, плотный, круглолицый. Про таких говорят «себе на уме». Второй – вихрастый, в майке, исполосованной надписями на иностранных языках – улыбался чему-то. С первого мгновенья его улыбка стала для меня загадкой.

Тетя Люда захлопотала вокруг нежданных гостей. Плотного звали Петькой, вихрастого – Юркой. Вот он!..

– Выбирай любого, – ухмыльнулся Артем, резко приходя в хорошее настроение. Он не умел долго грустить.

– За что пьем? – спросил Петька.

– За знакомство, – ответила я.

– Бесстыжая, – смутилась Вера. – Кто же на дне рождения за знакомство пьет?!

Но мальчишки уже чокнулись со мною рюмками.

Они не сидели долго. Через десять минут Петька уже натягивал кроссовки, а Темыч с ехидцей спрашивал из прихожей:

– Юрик, ты идешь? Или ты занят?..

Я растерялась. Сейчас пацаны уйдут. А я? Останусь вместе с «клюшками», буду слушать про трест, Пантелеева и тяжелую жизнь?.. Спас Артем. Он великодушно предложил:

– Анька, идем с нами.

– Я?.. Вы примите меня в компанию?

– Да, – ответил Крапивин за всех.

Ночью шел дождь, но сейчас об этом напоминали только лужи в тени. Я старательно обходила их в своих новеньких босоножках с блестящими пряжками и улыбалась, подставляя лицо теплому ветру. Быть в компании сразу трех парней! Разве в Алексине я могла мечтать о таком?..

– Надо в Дубки смотаться, – сказал Петька. – На дискач. С девчонками познакомимся…

– Девчонки и тут есть, – подал голос Юрка.

Артем фыркнул:

– Самарские надоели!

– Почему самарские? Я говорю: девчонки и тут есть…

Мне сразу стало жарче градусов на двадцать.

И это было только начало.

Октябрь 1992 г.

Алексин

Градусник за окном показывал минус пять. Белыми хлопьями падал снег. Я смотрела завороженно: это был первый октябрьский снег в моей жизни.

Вчера я выносила мусор, накинув свою ветровку, и легкие обожгло – аж до слез. Никогда бы не поверила, что в октябре может быть так холодно. Ночью разболелось горло, и тетя Римма разрешила мне пропустить школу. Конечно, присовокупив, какая я слабенькая, и пора бы мне уже привыкнуть: «Это тебе не Гр-розный». Хотелось крикнуть: «Да уж!». Но любая ответная реплика чревата излитием помоев. Каждый день тетка изобретает новые поводы для недовольства.

Я принимаю ванну, а не душ; ем кашу с хлебом; сажусь слишком близко от телевизора; непомерно глотаю книги; пишу что-то в тетрадке целыми вечерами. Я белоручка; не умею одеваться; молчу, когда меня спрашивают, и не смеюсь в ответ на ее шутки, но всегда готова засмеяться, какую бы чушь ни нес дядя Боря… Словом, я не стала племянницей ее мечты, и она не дает себе труда хоть как-то это скрывать.

В школе тоже с каждым днем все хуже.

Барыгина лезет вон из своей толстой кожи, чтобы сделать мою жизнь невыносимой. И вот уже Удальцова, Демина, Колесникова по примеру своей атаманши начинают точить на моей шкуре свои накрашенные коготки. А мне остается стиснуть зубы и молчать, потому что давать достойный отпор я так и не научилась.

И Стас, мой несостоявшийся «жених», тоже задевает при каждом удобном случае. Да так зло, словно пытается внушить себе и другим: «Я и не думал в нее влюбляться, все было чисто по приколу!». Всякий раз, когда наши глаза встречаются, я вижу в его взгляде желание унизить и растоптать. (А попутно выслужиться перед Барыгиной).

Линючева делает вид, что ничего не происходит. Даже не говорит: «Я же тебя предупреждала…». Наверное, ей так удобней – не замечать, ведь и со мной водиться хочется, и с классом портить отношения не резон. Вдобавок ко всем бедам, у меня стремительно ухудшается зрение, и с пятой парты, где сидим мы с Соней, я почти ничего не вижу. Обстановка в доме не располагает к вдумчивым занятиям. Я нахватала троек и провалила контрольную по химии (предмету Инги). А как известно, классная дама оценивает тебя прежде всего по успехам на собственной вотчине.