Чтение онлайн

– Быстро ты нашла себе жениха, – одобрительно заметила Соня.

Мы сидели на корявом стволе поваленного дерева в березовой роще километрах в пяти от тети Риммы. Одного этого уже было достаточно для счастья.

После уроков мы пошли к Соне, чтобы она оставила сумку и переоделась, потом – ко мне. Навстречу попалась Инга Валерьевна и не преминула заметить: «Как пятница – они друг друга провожают». При этом она так улыбалась, словно моя дружба с Соней – лично ее, Инги, заслуга. Кто знает, может, так оно и есть? Легко представить, что Инга отзывает Соню в сторону и шепчет: «Ты присмотри за ней, жалко девчонку…». И Линючева – добрая душа – «присматривает».

Пользуясь последними относительно теплыми днями, мы до темноты бродили по лесам-полям, предоставленные сами себе, как оленята, отбившиеся от стада. Это ощущение свободы завораживает. В Грозном даже в лучшие времена вылазка «за дом» считалась вызовом родителям, а уход со двора – почти преступлением. Там я находилась под гнетом неумеренной папиной заботы; здесь же многочасовые прогулки среди бела дня даже с точки зрения тети Риммы – не повод для волнений.

Над головой шумели молодые березы, и я чувствовала, что их сок бежит у меня по жилам. Здесь – и только здесь – ощущаешь покой и уверенность, что тебя понимают: деревья, травы, облака… ну, и Соня немного.

Она заговорила о Колесникове и лукаво глянула на меня своими круглыми глазами, похожая на хорошенькую юную сову. А мне совсем не хотелось о нем говорить. После того дня, когда он прождал меня на дискотеке (так он уверял), Стас еще дважды провожал меня до дома. Хотя это льстило моему самолюбию, в глубине души я была не очень-то и рада. Я терялась, не зная, о чем с ним говорить, и удивлялась, почему не испытывала подобных затруднений с Максом Зинчуком. Стас мне нравился, но была в нем какая-то жесткая нотка, а за ловко подвешенным языком я чувствовала Лялькину пустоту…

Тем не менее однажды вечером я снова засобиралась с ним на прогулку, и снова была остановлена. На этот раз – дядей Борей (тетка дежурила на АТС). Запреты не в дядькином характере, но он так явно был обеспокоен, что у меня просто духу не хватило уйти к Стасу (и это доказывает: я ни капельки не была в него влюблена).

Несмотря на всю сложность наших отношений, поползли слухи, что у меня есть «жених», и Соня не преминула похвалить, в простодушии своем не замечая, сколь явно выдает свое удивление. Замухрышка из Чечни подцепила самого красивого малого в классе!..

– Лялька говорит, он здорово разозлился, когда ты второй раз его кинула. Но это ничего – сильней втюрится.

Я совсем не была в этом уверена. Но Сонькин опыт в амурных делах куда богаче моего…

– А как твой жених из Калуги?

Линючева расцвела и подробнейшим образом расписала мне свое последнее свидание. Жених у Соньки был совсем взрослый – семнадцать лет, и это служило предметом ее особой гордости. «Но я ему глупостей не позволяю – ни-ни!..». Через год жениха должны были забрать в армию, и Соня призналась мне в своих тайных терзаниях: должна ли она на проводах все-таки позволить ему «глупости» в залог своей любви и верности?..

Что я могла ей посоветовать? Я была воспитана в убеждении, что это следует позволять только после свадьбы, а ни про какие «залоги» и не слышала. Сонька задумчиво покивала. У меня возникло стойкое ощущение, что именно в тот момент она окончательно решила «позволить».

– Я новую помаду купила, жемчужно-розовую, губы просто сияют. Леха смотрел-смотрел, потом этак прищурился и говорит: «Она тебе совсем не идет».

– Вот гад! – от души посочувствовала я.

– Конечно, я охнула и скорей ее стерла…

Сонька сделала эффектную паузу.

– Ну и что?

– Взасос!.. – Линючева победно глянула на меня.

Я посмеялась, хотя в душе скреблась зависть. Смогу ли я когда-нибудь быть хоть вполовину такой раскованной, как это дитя Петровки?.. Я была настолько в себе не уверена, что вполне разделяла Сонькино удивление: что же влечет ко мне такого парня, как Стас? Ему бы гораздо больше подошла Демина или Удальцова… Да любая из одноклассниц составила бы с ним яркую пару. Единственное, что может заинтересовать его во мне, – жажда экзотики: «Я целовал дикарку в бусах и перьях».

– Как бы Барыгина вам не помешала, – озабоченно сказала Соня.

– Ларка? Разве она влюблена в Колесникова?

Соня фыркнула.

– Барыгина влюблена в единственного человека – в себя. Зайчиков может сколько угодно заблуждаться на этот счет… Зато она умеет ненавидеть. У нее зуб на тебя после спора про чеченов. Я слышала, как она сказала Стасу: «Получше найти не смог?». Он промолчал. А сегодня на перемене – зачем бы ей при всех высмеивать твою косу?..

Я вспомнила, как ужалила меня ее ядовитая реплика: «Хорошая у тебя, Ань, коса – у мой бабушки была такая же».

– Не собираюсь я стричься Барыгиной в угоду.

– И правильно, коса тебе очень даже идет! Но если Ларка внушит Стасу, что ты уродина, он на тебя и не взглянет. Все мальчишки ее слушаются.

Ну и пусть. Подумаешь, «жених». Не жених мне нужен, а мама!..

Почему-то вспомнилось, как в четверг мы с Соней и ее дедом ходили на станцию – встречать ее мать из Калуги. Но она не приехала, и на обратном пути мы молчали. Дед ворчал себе под нос про «хахаля, который дороже дочери», Соня делала вид, что не слышит…

И еще я вспомнила, как вчера искала Машку. Друзья тети Риммы переехали в другой город и оставили нам свою кошку. Она шипела на Мими, забивалась под диван и так жалобно мяукала, что я желала ее бывшим хозяевам бессонных ночей в новой квартире. А вчера она проскользнула в открытую дверь и растворилась в холодных сумерках.

Не было сомнений, что Машка – существо добрейшее, изнеженное, домашнее до кончиков своих спрятанных в подушечки коготков – на улице не имеет ни единого шанса выжить. Тетя Римма разволновалась (животных она любит больше, чем людей) и отрядила меня на поиски. И как же ярко воскресило это в памяти события двухлетней давности, когда я, раздираемая горем, кричала в густую грозненскую синеву: «Пушок! Пушок!..».

Чтобы по-настоящему изучить двор, надо провести в нем детство и перемерить содранными локтями и коленями. Я не представляла, где искать Машку. Однако добросовестно звала ее и заглядывала за машины и мусорные баки. К немалому своему изумлению, вскоре я извлекла ее из-под брюха грузовика. С некоторой опаской: вдруг пустит в ход когти? Но Машка лишь мелко дрожала – вся в пыли и грязи, брошенная, как колченогий стул. Я прижала ее к груди (тетя Римма заметит, что куртка грязная, и станет брюзжать), гладила, пытаясь успокоить, и мне хотелось зареветь от жалости к ней и себе. Пугливая, невзрачная, не умеющая царапаться, одинокая, нелюбимая – это я и есть!..