Чтение онлайн

– Мими и тут первая, – произнес насмешливый девчачий голос из глубины квартиры.

– Поздор-ровайся с сестр-рой, – сказала тетя Римма, и во фразе проскользнуло едва заметное раздражение: с псиной-де можно возиться и после…

Я выпрямилась и пробормотала «привет».

Мою кузину звали Алиной, как Янину сестренку. Имя достаточно редкое. Оно будет напоминать мне малышку, а значит, и Яну… как будто я нуждаюсь в чьих-то напоминаниях! Эта Алина была совсем взрослой – старше меня на четыре года. Она стояла, прислонившись к двери своей комнаты (которая теперь будет и моей), скрестив руки на груди, и в ее спокойном взгляде было так мало любопытства. Как она похожа на отца! Она и не подумала броситься ко мне с поцелуями, а у меня не возникло желания приласкаться к ней. Уж очень независимой выглядела эта хорошенькая кареглазая девушка с короткой стрижкой и изысканной фигуркой. Ее взгляд говорил: «Не тронь меня – и я тебя не трону». Мы сразу друг друга поняли и в дальнейшем неплохо поладили, хотя она продолжала держать меня на расстоянии.

Зато тетя Римма понятия не имеет о том, что такое личное пространство.

– Ну дай же мне р-разглядеть тебя, Анюта, – она бесцеремонно схватила меня за локоть и вывела на середину комнаты. – М-да… Зачем же пр-рятать кр-расоту волос в этой унылой косе? Еще бантик повяжи, как маленькая. А эта юбка…

– Рим-ма! – тихо, но отчетливо сказал дядя Боря.

На секунду тетка примолкла, и глаза ее виновато забегали. Потом она возобновила атаку:

– А что такого? Я же как лучше… Лида! Может, в Гр-розном так пр-ринято – юбки до пят, но у нас девушки не пр-рячут ноги, как стар-рухи!

Я покраснела. Моя юбка была не «до пят», лишь прикрывала колени, и такая длина казалась мне даже смелой. Вот уже полгода ношу я длинные юбки и горжусь тем, что я – взрослая. А теперь, оказывается, я маленькая, «еще бантик повяжи», но при этом – старуха!..

На улицах Тулы и Алексина я не встретила ни одной девушки в длинной юбке, да и зрелые тети щеголяли в столь откровенных нарядах, обнажая толстые ляжки и обвислые груди, что я диву давалась: неужели они не видят, как это вульгарно? Почему им никто не подскажет?.. А вместо этого «подсказали» мне.

– Римма, мы отстали от моды, – примиряюще заметила мама; эта реплика показалась мне унизительной и породила внутренний протест.

Но тетка воодушевилась:

– Конечно, где вам в этом убогом Гр-розном! Еще бы платком девчонку замотала!.. У нас так не носят, забудьте ваш мусульманский кошмар-р, мы ей пер-решьем или купим новую. Да и блузка, честно говор-ря… У нее все такие? Словно из бабушкиного сундука. (Она была недалека от истины: вот уже год, как одежду мне не покупали, а перешивали из хранящихся у тети Дуси нарядов; но до сих пор я считала, что одета красиво). Ничего. Мы это попр-равим. Подбер-рем что-нибудь из кофточек Алины…

– Если Алина не против, – вставила дочь с прежней спокойной насмешкой.

– Ах, это Алинка шутит! – засмеялась тетя Римма; смех был такой же возбужденный, как и речь, движения рук и глаз. – Ничего, ничего, что-нибудь пр-ридумаем…

Словно я приехала голой и теперь следовало немедленно прикрыть мою срамоту. Почему мама не вступится, не осадит эту самоуверенную тетку? Но мама, казалось, не видела в происходящем ничего дурного. Чувствуя, как пылают щеки – вот что значит «теплый прием», – я присела на краешек дивана. У ног моих вертелась Мими, такая славная, ей все равно, какой длины у меня юбка! Я похлопала рукой; Мими на секунду заколебалась, потом прыгнула и приткнулась рядом с выражением блаженства на мордочке.

– Моська!..

От этого грозного окрика дяди Бори вздрогнули мы обе.

– Ты почему на диване?! А ну брысь, – шипел дядька на бедную псину; но я почувствовала, что упрек предназначен мне.

Мими соскочила весьма резво для своей комплекции и, поджав хвост, поплелась к подстилке в прихожей. «Знай свое место», – подумалось мне, и мысль эта породила неприятное предчувствие.

Какое место в этой стае будет у меня?..

«Ку-ку!». Часы пробили половину третьего.

Я заворочалась, устраиваясь поудобней в тщетной попытке приманить сон, и кресло-кровать заскрипело. Только бы не разбудить Алину. Я жалела ее и вместе с тем сознавала, что она не нуждается в моей жалости и, вздумай я навязаться, спокойно и иронично поставит меня на место. И снова подумалось: а какое оно, мое место?..

По меркам тети Риммы, я оказалась застенчивой до неприличия. Впрочем, какой еще может быть девочка из мусульманского Грозного, воспитанная в старомодном духе престарелыми родителями?.. Все это так явно читалось на лице моей тетки, когда она, задрав выщипанную бровь, смотрела на меня во время примерки одной из перешитых Алининых кофточек.

– Ну что ты там пр-рикрываешь? У тебя еще и пр-рикрывать-то нечего! – смеялась она с добродушием гиппопотама. – Да, Лид, воспитала ты скр-ромницу. У нас так не пр-ринято. Ну ничего. Мы это попр-равим…

Две фразы я чаще всего слышала из ее уст в эти дни: «У нас так не принято» и «Мы это поправим». Словно до приезда в Алексин я была наброском, черновиком, причем не слишком удачным, и лишь в ее надежных руках, унизанных кольцами, у меня есть шанс стать чем-то, что не стыдно предъявить миру. (А главное – соседям).

Увидев меня в комбинации (сей предмет гардероба появился одновременно с длинными юбками), тетя Римма оторопела:

– Это еще что такое? Лида, ты с ума сошла?.. Кто сейчас это носит? У нас так не пр-ринято.

И поправила она это сразу, категорично повелев снять «этот панцирь». Без комбинации в самом деле дышалось легче, но в моем представлении она тоже была связана со взрослостью, а оказалась старомодной, как корсет. Почему молчит мама? Она словно бы не хочет, оставляя меня в этом доме, пошатнуть авторитет его хозяйки… как будто эта бесцеремонная тетка – для меня авторитет!

Дядя Боря тоже большей частью отмалчивался, хотя я видела: многое из того, что говорит и делает его женушка, ему не по нутру. Но уж если он открывал рот и рявкал: «Рим-ма!» – тетка притихала, как провинившаяся школьница. Правда, ненадолго.

– Борька-то выпивает, – жаловалась она маме, не стесняясь меня (в иные минуты я чувствовала, что значу для нее не больше, чем собачонка, и даже меньше, чем ее любимица Мими). – Почти каждый вечер-р… Не буянит. Тихий… Это я его пилю, – призналась она вдруг с обезоруживающей искренностью.

Выпивает? Она хочет сказать, что дядя Боря – пьяница?! Единственный «живой» пьяница, которого я знала (изредка встречала на лестнице), был Васька Пяткин, муж толстухи Томки и сын покойной бабы Глаши. Жалкий, опустившийся человечек с помятым лицом, который шмыгал мимо, не отвечая на мое «здрасьте». Дядя Боря совсем не такой! Он выпил в день нашего приезда, но ведь все взрослые тогда выпили. Пусть он выпил больше других, и не вино, а водку, и вскоре пошел спать, а на следующий день за ужином снова себе налил, – но ведь это не значит, что он…