Чтение онлайн

* * *

В один из морозных дней беглецы вышли к реке. Стремнина из-за быстрого течения еще не успела покрыться льдом, хотя весь берег и с той, и с другой стороны имел на первый взгляд довольно прочное ледяное покрытие. Они находились в движении уже более двух недель. Скудное подножное питание серьезно уменьшило скорость преодоления лесных просторов. Одежда немного поистрепалась, а вот обувь требовала постоянного внимания. Приходилось ремонтировать ее изощренными способами с применением кусков ткани от одежды и каких-либо гибких веток, коры и жгутов, изготовленных из травы. Они обросли, лица осунулись, усталость чувствовалась во всем, даже в общении. Разговоры стали редки. Несложные вопросы и ответы превратились в норму общения. Чаще обычного приходила одна и та же мысль — лечь и больше не вставать, заснуть и не проснуться.

Река была красива своим простором и могучим поворотом вокруг гранитной скалы и, несмотря на смертельную усталость, они довольно долго любовались этим неожиданно открывшимся пространством нетронутой природы. Профессор первым прервал их молчаливое созерцание. Было решено продвинуться вверх по реке в поисках возможного перехода ее по льду. Переход обнаружился довольно быстро, за поворотом река разливалась, и середина ее была покрыта льдом. Осторожно при помощи длинных жердей, изготовленных из молодых тонких сосен, они благополучно перебрались на другой берег. Отдышавшись, беглецы заметно улучшили свое настроение — они преодолели весьма успешно первое серьезное препятствие на своем пути. Теперь им речные преграды не будут казаться такими непреодолимыми, но новое испытание ждет их еще впереди — холод. Пока что в эту пору морозы беспокоили их только ночью, когда, греясь у костра, части тела, не обогреваемые теплом огня, подмерзали основательно. Днем мороз ослабевал, и в движении холод почти не чувствовался.

После небольшого привала и поедания вчерашних запасов сырых грибов и ягод путники двинулись дальше. С тех пор как они покинули «ЗП», выдерживая выбранное направление, по оценкам профессора, они прошли двести пятьдесят, триста километров, достаточное расстояние для того, чтобы серьезно задуматься над целью своего похода — обустроиться в дебрях и жить отшельниками или двигаться дальше, полностью вверившись случайностям судьбы. Наверное, каждый из них думал об этом, но обсуждать эту тему им почему-то не хотелось.

Километра через два Аполлон Иванович остолбенел от увиденного — в низине, метрах в пятидесяти от него, среди камней, штук пять серых собак возились вокруг разодранной туши какого-то большого животного. «Волки», — прошептал внезапно остановившийся профессор. Волки заметили их и прекратили свое пиршество. Вожак, самый крупный из них, оскалился и не двигаясь смотрел в сторону пришельцев. Это противостояние длилось минуты три, а затем профессор, видимо, не выдержав напряжения, сделал шаг навстречу вожаку. Подражая профессору, Аполлон Иванович сделал то же самое. Вожак перестал скалиться, но с места не сдвинулся. Его застывшая фигура говорила о готовности совершить любые действия в защиту добытой еды и стаи. Профессор и Аполлон Иванович инстинктивно понимали, что слабость волка в их терпении и мужестве, и еще они понимали, что малейшее появление страха будет их поражением. Они синхронно сделали еще один шаг в сторону стаи. Волки не уходили, по их напряженным позам было ясно — шансы обеих сторон пока что равны. Люди, не отворачивая лиц и стараясь не моргать, одновременно сделали два шага навстречу волкам, простояв несколько секунд, еще два шага и застыли, ожидая реакции вожака. Вожак как-то неопределенно переступил передними лапами. Уши его чуть шелохнулись, отвлекаясь на какие-то шорохи со стороны стаи. Люди сделали еще три шага навстречу вожаку и опять застыли на полминуты. Профессор шепотом предложил при следующих шагах поднять правую руку вверх для усиления эффекта устрашения и силы. Вожак на это новое движение неожиданно ответил отказом от борьбы. Он отвернулся от людей и, еще грозно оскаливаясь, как бы нехотя, повел стаю в глубину леса. Люди победили. Победили, может быть еще и потому, что волк впервые увидел существо на двух ногах, да и не сильно были голодны эти волки, в отличии от людей. Свершилось чудо — у беглецов оказалась добротная еда на несколько дней, а может быть и недель вперед. Они кухонным ножом разделали тушу. Наелись до отвала сырого мяса, часть еды заготовили впрок, но как ни старались, все съестное взять с собой не смогли, слишком тяжелым оказался груз.

* * *

Осень заканчивалась морозами и свежевыпавшим снегом. Снег за ночь накрыл все вокруг. Свежая белизна неожиданно радовала глаз. Лес преобразился из серо-зеленого, темного и невзрачного в ярко-белые кружева, пронизанные желтыми, сверкающими лучами низкого солнца.

У Венеры Петровны благодаря покровительству Казны появился шанс на пересмотр ее проступка, да еще до нее дошли слухи, что директор фермы, то ли раскаялся, то ли умом тронулся, объявив в письменном заявлении о ее невиновности. Теперь Венера Петровна вся в ожидании положительного поворота в своей судьбе писала радостные письма Аполлону Ивановичу и через свою покровительницу отправляла их открытой почтой минуя цензуру. Ответных писем не последовало.

Ближе к Новому году к руководству «ЗП» поступила депеша, означавшая, что воспитанницы (в депеше указывались фамилии и имена Казны и Венеры Петровны) подлежат освобождению от дальнейшего перевоспитания в связи с пересмотром их проступков. Обе бывшие воспитуемые возвращались в родные места в комфортабельной машине, которую высокий покровитель прислал за Казной.

Жилье, когда в нем не живут более года, стареет и хиреет, как человек без общения в одиночестве. Пыль покрывшая все предметы, придавала квартире некую нереальность. Случайно брошенная или забытая книга на краешке стола как будто говорила — «кто-то здесь был давно, и теперь только одни воспоминания остались среди старых вещей». Она подошла к зеркалу. Сквозь пыльное стекло на нее смотрела женщина с большими печальными глазами, скромно и даже как-то неопрятно причесанная, в старой, уже, наверное, не модной одежде. Она написала на пыльном стекле: «Апо+Веня», — так они называли друг друга, как только поженились, и долго внимательно рассматривала себя — новые морщинки у краешков глаз, грубая, уставшая кожа на лице и шее. Она встрепенулась, махнула пальцами по надписи и взялась за наведение порядка в доме: «Когда он вернется, все должно быть так, как будто он и не уходил».

* * *

Второй день шел густой снег, лес завалило основательно. Продвигаться вперед стало почти невозможно. За целый час борьбы с еще небольшими, не выше колена сугробами, они выдохлись окончательно. Самодельные валенки из шкуры, отбитой у стаи, ремонтировать приходилось раза два в день. Скорость передвижения путников упала до пяти, шести километров. На очередном привале профессор упал в снег, закрыл глаза и тихо прошептал: «Коллега, идите один». «Он опередил меня на несколько минут», — с горечью подумал Аполлон Иванович и упал рядом с профессором. Так безмолвно они пролежали, наверное, не более получаса. Первым очнулся Аполлон Иванович, стиснув зубы, он поднялся, утоптал снег вокруг места, где они лежали. Сегодня он решил устроить выходной. Пока еще было светло, он натаскал еловых веток, устроив им обоим лежбище. Нужен был костер — тепло придаст им силы. Сухих веток на дереве, возле которого они остановились, почти не было. Аполлон Иванович, превозмогая усталость, направился к низким, полузасохшим сосенкам метрах в двадцати от места их остановки. Верхушка одной из сосенок была явно срезана каким-то острым предметом. Был ли это нож или топор? — определить было сложно, но то, что срез, судя по его цвету, явно был сделан недавно, бросалось в глаза.

Аполлон Иванович от изумления долго не мог оторвать глаз от среза и лихорадочно соображал: «Кто мог его здесь оставить?» Наконец он пришел в себя и решил внимательно осмотреть весь участок леса вокруг этих сосенок. Сил оставалось мало, и эту затею он отложил на более поздний срок. С большим трудом он развел костер, влажные ветки плохо разгорались. Пару толстых сучьев ему удалось обломать от ближайшей сосны, что более-менее гарантировало живучесть костра. Аполлон Иванович немножко отогрел скрюченные от мороза пальцы рук, растолкал замерзающего профессора, придвинул его поближе к огню и прошептал ему прямо в ухо: «Я нашел срез». Профессор на мгновение очнулся и спросил, еле выталкивая звуки из промерзших губ: «Какой срез?» — и снова закрыл глаза. Через час, когда от тепла ярких языков пламени лицо профессора чуть-чуть отогрелось, он снова открыл глаза и прохрипел: «Коллега, какой срез? Какой срез?» — и снова погрузился в обморочное состояние. Разгоревшись, костер поглощал ветки и сучья довольно быстро. Аполлон Иванович, почти не отдыхая, подтаскивал к огню все новые и новые порции дров. Смеркалось. Предстояло пережить первую многоснежную ночь. Костер растопил снег и Аполлон Иванович передвинул профессора на проталину, а сам, расположившись с другой стороны, задремал. Очнулся он от того, что почувствовал, кто-то смотрит на него. Костер почти потух, небольшая кучка красноватых углей слабо мерцала в темноте. На фоне звездного неба он увидел, точнее угадал, человека в меховом капюшоне, склонившегося над ним. Лица незнакомца в темноте было не разобрать. Заметна была только черная борода и усы.

— Вы живы? — спросила борода.

— Нас двое, — ответил Аполлон Иванович и сделал слабую попытку встать. Последнее, что он увидел и почувствовал, — это покачивание звездного неба и тихий хруст снега.

* * *

Ответ из Управления воспитательных мер пришел недели через три после обращения. Из официальной бумаги следовало, что Аполлон Иванович числится как убывший в неизвестном направлении. Венера Петровна сразу поняла — Аполлон Иванович из «ЗП» ушел, и скорее всего сейчас подвергает себя серьезной опасности пропасть без вести. — Что в таком случае остается ей делать? Ждать, ждать и ждать, надеяться и снова ждать. — Конечно, у ее Аполлона был кое-какой опыт общения с природой, еще будучи студентом он не раз бывал в экспедициях по дремучим местам, но сейчас зима, мороз, снег. Только при одной мысли, что ее любимый человек сейчас где-то лежит весь заиндевелый в глухомани, где бродят дикие животные, все тело ее содрогнулось, слезы сами собой текли по щекам, руки судорожно цеплялись за случайно попавшие на глаза предметы. Это состояние в конце концов переходило в тупое уныние и апатию. Она целыми днями могла не выходить на улицу и лежа на диване смотреть в потолок. Иногда, раз в неделю, по старой дружбе к ней наведывалась Казна, теперь уже весьма респектабельная дама, да и звали ее теперь Элеонора. Она снова, как и прежде в «ЗП», помогала Венере Петровне, устроила ее в институт, только не на ту прежнюю должность, а простым младшим лаборантом. Сама Элеонора снова трудилась на достойном ее месте, только в другом министерстве. В институте Венера Петровна сразу включилась в работу по своей теме: «мелкозернистые». В лаборатории ее приняли настороженно — старые друзья сторонились, новых она сама не хотела заводить. Работа несколько отвлекала ее от горестных мыслей об Аполлоне Ивановиче. Она старалась как можно дольше засиживаться в лаборатории — дом ей казался пустым и мрачным без хозяина. Выходные для нее были просто мучительными. Посещать городские общественные места одной ей не хотелось, а слоняться по квартире, натыкаясь на вещи ее Аполлона, уже не было сил.

Город готовился к праздникам, появились гирлянды из разноцветных лампочек, всюду, где позволяло место, устанавливались красочные елки. Готовились к народным гуляниям на площадях, в садах и парках. В этот раз Правительство выдвинуло новый, неожиданный для населения, лозунг: «Гуляйте, меры не знайте». Поговаривали, что после гуманных мер по перевоспитанию и прекращению деятельности либеральных обществ среди правительственных кругов стала нарастать тенденция к умиротворению. Горячие головы поговаривали даже об амнистии. На праздник Элеонора пригласила Венеру Петровну в небольшую компанию, как она выразилась, «особо дружных лиц». Венера Петровна поначалу отказывалась от приглашения, но после долгих и убедительных уговоров согласилась.

* * *

Аполлон Иванович очнулся и сначала смутно, а потом все более явственно разглядел потолок, сложенный из бревен, бревенчатые стены, увешанные разными предметами, каменную печь, от которой исходило такое приятное тепло, по которому так соскучилось все его тело до самых отдаленных его частей. Все помещение было площадью не более десяти метров. Крохотное оконце еле пропускало дневной свет.

— Проснулись, — услышал он откуда-то сзади, — вот и хорошо, вот и хорошо, — басовитый тон и как-то странно выговариваемые слова сначала не понимались им как обращение непосредственно в его адрес, и он никак не мог понять, откуда исходят эти звуки.