Чтение онлайн

Пламя вздымалось все выше, и жар становился невыносимым. Языки огня лизали мою кожу, и я чувствовал, как она начинает трескаться и чернеть, как мясо отделяется от костей, как сама жизнь утекает из меня вместе с кровью, превращающейся в пар. Боль была чудовищной — она заполняла все мое существо, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств. Только агония, чистая и всепоглощающая.

Я закрыл глаза и провалился в спасительную тьму, смирившись с неизбежным. А затем резко распахнул их, рванувшись из огненного плена. Огонь и жар исчезли, перед глазами поплыли радужные пятна, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы сфокусировать взгляд и понять, где я нахожусь.

Над головой нависал потолок. Высокий, сводчатый, расписанный потемневшими от времени фресками, изображающими деяния древних князей. Не языки пламени, не небо над погребальным костром — просто потолок княжеской спальни.

Нахлынули воспоминания — обрывочные, бессвязные, похожие на разлетающиеся под порывом ветра страницы разорванной книги.

Зал приемов Псковского Кремля… Массивные гранитные колонны, подпирающие древние своды… Знамена на стенах, расшитые золотом гербы… Сотни глаз, следящих за мной с молчаливым недоверием и едва скрываемым презрением… Шепот за спиной — «мальчишка», «выскочка», «бастард»…

Коложский. Его самодовольная ухмылка. Его голос, полный яда и пренебрежения, когда он бросал мне вызов. Одиннадцать рун на его запястье, горящие золотым огнем. Уверенность в победе, читавшаяся на его надменном лице.

Бой — страшный, изматывающий, на пределе сил. Звон наших скрещенных мечей. Боль от бесчисленных порезов, которые оставлял его клинок. Кровь — его и моя, смешивающаяся на мраморном полу в причудливые узоры. Пот, заливающий глаза. Грохот собственного сердца в ушах. Понимание, что я проигрываю — медленно, неумолимо, удар за ударом…

Мой скачок — отчаянный, безумный, на последних крохах сил. Клинок, входящий в его плоть. Хруст разрубаемой кости. Его крик — не от боли, а от неверия. Голова князя, катящаяся по камню, оставляя за собой кровавый след.

И потом — темнота. Густая, вязкая, милосердная темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни тяжести ответственности, что давила на плечи с того момента, как я ступил на порог этого проклятого дворца. Только покой. Только тишина. Только блаженное забвение.

Погребальный костер, как и бушующее пламя, мне привиделись. Я лежал на кровати в собственной спальне — огромной, непривычно роскошной комнате с высоким потолком и тяжелыми бархатными портьерами на окнах, которые не пропускали ни единого луча света. Толстое пуховое одеяло укрывало меня до подбородка, а в камине напротив кровати потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные старинными гобеленами.

Надо мной наклонился встревоженный княжич Волховский. Мой адъютант Алексей, а не убитый мной Александр. На мгновение их лица слились в одно — одинаковые серые глаза, внимательные и чуть насмешливые; одинаковый разлет бровей; одинаковая линия подбородка, выдающая упрямство и своенравие; одинаковая посадка головы — гордая, надменная, почти вызывающая.

— Очнулся, наконец! — сказал Волховский и улыбнулся — широко, открыто, с той наглой непосредственностью, которая так раздражала меня в первый день нашего знакомства. — Вот что водка животворящая делает!

Он взял с тумбочки пустую бутылку и продемонстрировал ее мне с видом победителя. Темное стекло блеснуло в свете камина, и на этикетке я узнал дорогую марку — ту самую, что Алексей притащил в мой кабинет в день нашего знакомства.

— Ты же дал мне слово, что пить больше не будешь… — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим — горло саднило, словно я несколько часов отдавал команды.

— А я и не пил — ею тебя от крови оттирали! — обиженно ответил он, скривив губы в притворной обиде. — Вообще-то это была жертва с моей стороны. Великая жертва! Ты хоть представляешь, сколько стоит эта бутылка?

— Оттирали? — переспросил я и осознал, что лежу голый под толстым одеялом.

— Только не говори, что оттирал ты…

Мысль о том, что Алексей видел меня обнаженным и беспомощным, была неприятной. Не потому, что я стеснялся собственного тела — после месяцев в общих казармах Крепости, после совместных купаний с друзьями в ледяных ручьях, после перевязок прямо посреди боя подобная щепетильность казалась нелепой роскошью. Просто князь не должен показывать слабость, особенно перед теми, кому не доверяет. Слабость — это приглашение к предательству. Это дверь, которую нельзя оставлять открытой.

— Не волнуйся, твое достоинство не осквернено! — сказал Алексей и заговорщицки улыбнулся. — Тебя лечила сестра, я только салфетки водкой промакивал. Глаза отводил! Ну, почти всегда отводил. Пару раз не удержался — любопытство, знаешь ли. Но ничего выдающегося не увидел!

Вот же балабол!

Лада…

Я откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Сердце болезненно сжалось, а в груди разлилась знакомая тяжесть — та самая, что появлялась каждый раз, когда я думал о ней. Тяжесть несказанных слов, невысказанных чувств и непринятых решений.

Наверное, Тульского она лечила так же — склоняясь над его израненным телом, касаясь ладонями обнаженной кожи, вливая в него свою целительную силу по капле, по крупице. Ее руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами целительницы — скользили по его ранам, и золотистое сияние рунной силы проникало под кожу, сращивая разорванные мышцы и затягивая порезы.

Интересно, он тоже чувствовал это — странную смесь благодарности и желания, которая возникала, когда ее руки скользили по коже? Воспринимал тепло ее прикосновений, как что-то большее, чем просто целительная магия? Или для него это было просто лечение — обычная процедура, лишенная каких-либо подтекстов?

Я злился на себя за эти мысли. Злился и не мог остановиться. Образы возникали в голове один за другим — Лада, склонившаяся над Тульским, Лада, касающаяся его обнаженной груди, Лада, смотрящая на него теми же глазами, какими смотрела на меня…

— Она пока спит, очень устала, тебя исцеляя… — добавил Алексей, словно прочитав мои мысли. Его голос стал мягче, потерял привычные насмешливые нотки. — Вытянула из себя все до капли. Четыре часа над тобой колдовала, пока раны не затянулись. А потом просто рухнула в кресло и отключилась. Я хотел перенести ее на диван, но побоялся разбудить.

Я повернул голову и посмотрел в угол спальни. Там, в глубоком кресле с высокой спинкой, обитой темным бархатом, сидела Лада. Вернее, не сидела — она свернулась калачиком, подтянув колени к груди и положив голову на подлокотник. Ее густые волосы разметались по плечам и спине, а лицо в неровном свете камина казалось почти детским — беззащитным и хрупким.

Она была бледна — даже бледнее обычного. Под ее глазами залегли темные тени, которых я не видел со времен самых тяжелых дней на Играх, когда она лечила раненых одного за другим, пока сама не падала от истощения. Щеки ввалились, скулы заострились, а губы потеряли цвет, став кремовыми, словно кто-то высосал из них всю кровь. Она отдала мне все, что у нее было. Отдала, как отдавала всегда — безоглядно, полностью, до последней капли.