Иисус глазами очевидцев Первые дни христианства: живые голоса свидетелей
Шрифт:
Очевидно, что ни при описании второй, ни даже первой схемы Папий не говорит о преданиях, принадлежащих христианской общине в целом, передающихся коллективно и анонимно. Старцы — видные лидеры и учителя. Аристиона и Иоанна Старшего Папий называет по именам, видимо, потому что они были прямыми учениками Иисуса; однако имена остальных также были ему, как и всем христианам в провинции Азия, хорошо известны. Папий мог бы перечислить по именам и их учеников — своих непосредственных информантов, тех, что бывали в Иераполе и кого он знал лично. Для него не было бы ценным то, как передавали старцы слова Андрея, Петра или Фомы, будь эти предания всего лишь коллективной памятью церквей, к которым принадлежали старцы. Папий ожидал, что эти предания старцев авторизованы личными контактами.
Устная традиция, как правило, коллективна:
Корпус информации больше, чем вмещает память конкретного человека, поскольку информация — это память; иначе говоря, она идет не только от одного человека к другому. Выступления проходят не перед одним–единственным слушателем, а перед целыми аудиториями, а историческая сплетня распространяется так же, как любая другая. Так что на практике корпус представляет собой то, что известно общине или обществу — определение, аналогичное определению культуры [89] .
89
J.Vansina, Oral Tradition, 149.
В этом смысле в раннехристианских общинах, разумеется, имелась коллективная традиция. Однако существование коллективной памяти, сформированной частым воспоминанием и повторением преданий в контексте общины, отнюдь не исключает роли отдельных личностей, особенно компетентных в традиции. Роль личностей и их взаимоотношения с общинными традициями отличаются в разных сообществах [90] . Эти более общие вопросы, связанные с передачей евангельских преданий, мы обсудим в главах 10–12. Здесь же мы просто подвергнем сомнению утверждение, что коллективная память якобы исключала индивидуальных, известных по именам информантов, гарантирующих достоверность преданий об Иисусе, или занимала их место.
90
Там же, 34–39.
Папий, очевидно, стремился не к воспроизведению коллективной памяти как таковой. Его явно не интересовала запись евангельских преданий в том виде, как они регулярно воспроизводились в его собственной церковной общине. Даже в Иераполе он ориентировался на собственный личный контакт с дочерьми Филиппа. Папия, как собирателя и будущего описателя евангельских преданий, интересовали живые свидетели — и доступ к ним через короткую и легко проверяемую цепочку известных по именам информантов. Естественно предположить, что авторы Евангелий (наших канонических Евангелий), проводившие работу одновременно с Папием, смотрели на свою задачу так же — что, собственно, и подтверждает предисловие к Евангелию от Луки. Записывая евангельские предания, евангелисты должны были обращаться либо к самим очевидцам, либо к надежным источникам, связанным с очевидцами непосредственной личной связью. Коллективная традиция как таковая хорошим источником не считалась [91] .
91
J.D.G.Dunn, "On History, Memory and Eyewitnesses: In Response to Bengt Holmberg and Samuel Byrskog", JSNT 26 (2004) 483–484, критикуя Бирскога, применяющего к Евангелиям модель устной истории, Данн пишет: «Я попросту не верю, что Петр, Мария из Магдалы и другие люди, сохранившие память о миссии Иисуса, держали свои воспоминания при себе, пока к ним не пришли с расспросами «историки, опирающиеся на устные материалы» — Лука или Матфей. Не может быть, чтобы еще задолго до того их воспоминания не легли, как образующий и формирующий элемент, в основание живой традиции церквей. Несомненно, благодаря расспросам Луки и Матфея на поверхность из глубин памяти вышли и другие воспоминания — но они стали всего лишь дополнением к тому, что было уже известно и неделя за неделей повторялось на собраниях. Думаю, то же верно для Папия и Иринея (об этом я уже вкратце упоминал в своей книге Jesus Remembered, Grand Rapids: Eerdmans, 2003, 198–199, прим. 138». Данн предполагает, что Евангелия изначально представляли собой продукт общинной традиции; однако Лк 1:2 дает совершенно другой взгляд на положение вещей. Если очевидцы, гарантирующие подлинность традиции, были еще доступны — неужели евангелист не предпочел бы зависимость от этого источника? В этой главе я стараюсь показать, что, если евангелист понимал свою работу аналогично Папию — несомненно, так оно и было. А Папий, разумеется, не предполагал, что его изыскания «вызовут из глубин памяти» очевидцев такие воспоминания, о которых они прежде никому не рассказывали. В случае Аристиона и Иоанна Старшего речь идет о тех воспоминаниях, которые они пересказывали и продолжали пересказывать постоянно в течение десятилетий. Однако в этом нет резкого отличия от устной истории: ведь и в ней обычно получается так, что человек, живо запомнивший какие–либо важные события, бесчисленное множество раз пересказывает их друзьям и знакомым — прежде чем историк, опирающийся на устные материалы, придя к нему, услышит тот же рассказ, уже отшлифованный частыми повторениями.
Такова же была традиция, с которой работали христианские авторы второго столетия: не анонимная циркуляция в кругу общины, какую воображают себе многие современные исследователи Евангелий — а передача информации от одного конкретного человека к другому. По удачному совпадению, лучшее свидетельство этого исходит из той же области, где жил и работал Папий — провинции Азия. Ближе к концу II века Ириней, проведший там детство и юность, часто и с теплотой (но и не без цели) вспоминал современника Папия, Поликарпа, епископа Смирнского (умершего в середине II века в возрасте восьмидесяти шести лет) и его рассказы о евангельских преданиях:
Я помню тогдашние события лучше недавних (узнанное в детстве срастается с душой). Я могу показать, где сидел и разговаривал блаженный Поликарп, могу рассказать о его уходах и приходах, особенностях его жизни, его внешнем виде, о беседах, какие он вел с народом, о том, как он говорил о своих встречах с Иоанном [я считаю, что здесь речь идет о том самом Иоанне Старшем, которого упоминает Папий [92] ] и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении. Поликарп и возвещал то, что принял от видевших (autopt^on) Слово жизни, это согласно с Писанием
92
См. далее, главу 17.
93
Английский перевод Grant, Second–Century Christianity, 115–116.
Учитывая ту роль, которую играет это замечание в полемике Иринея с еретиком Флорином, многие ученые не склонны ему доверять: однако перед этим Ириней упоминает, что и сам Флорин был членом того же Поликарпова кружка — следовательно, не было смысла приводить ему такой аргумент, если бы за ним не стояли действительные факты. Впрочем, нас здесь интересует не сам факт, а та модель передачи евангельских преданий, что у Иринея столь очевидна. Ту же модель использовали и гностические учителя II века, утверждавшие, что передают эзотерическое учение Иисуса, дошедшее к ним через конкретных и известных по именам посредников от конкретных и известных по именам апостолов. (Так, например, Василид утверждал, что его учил Главкий, ученик и переводчик Петра.) [94]
94
См. далее, главу 12.
То, что Папий работает с моделью передачи евангельских преданий, характерной для II века, заставляет многих ученых относиться к его словам с подозрением. Но почему эта модель не могла распространяться и на более ранний период? С какой стати утверждать, что авторы II века неверно судили о передаче традиции? Ученые–новозаветники XX века отвергли эту модель в пользу коллективной и анонимной передачи преданий потому, что школа критики форм применяла к Евангелиям именно эту модель и соответствующим образом читала евангельские свидетельства. К методам и находкам школы критики форм мы вернемся в главе 10. Сейчас же обратимся к самим Евангелиям. Применимы ли к ним те заключения, что мы вывели из слов Папия? Мы вправе спросить: если евангельские предания восходили к определенным известным очевидцам — почему же они не связаны с именами этих очевидцев в самих Евангелиях? Однако, может быть, и связаны. Нам стоит внимательнее вглядеться в имена, упоминаемые в Евангелиях, и подойти к ним с новыми вопросами. Этот подход мы применим в следующих главах.
Сейчас же необходимо сделать последнее замечание о различии между устной традицией и устной историей. Термин «традиция» мы используем в его современном значении — так, как понимают его новейшие исследователи, изучающие устную традицию и устную историю. В античности слово «традиция», или «предание» (греч. paradosis), имело иной смысл. Разберемся в этом на примере двух отрывков из сочинений иудейского историка Иосифа Флавия [95] . В «Иудейской войне» Флавий стремится соответствовать античному идеалу историографии современности: рассказ ведется непосредственным участником событий, получающим, кроме того, информацию из первых рук от других участников событий. Его работа — устная история, а не продукт устной традиции в упомянутом нами смысле (сохраняемой в коллективной памяти поколений). Заверяя читателя в точности и истинности своей истории, Флавий указывает на свое активное участие в иудейском сопротивлении, а затем, после пленения его римлянами — на близость к римским полководцам во время осады Иерусалима. В это время, продолжает Флавий, он постоянно
95
На значение этих отрывков указывает R. О. P. Taylor, The Groundwork of the Gospels (Oxford: Blackwell, 1946) 68.
вел подробные записи, и только я понимал то, что рассказывали перебежчики. Затем в Риме, когда все материалы были у меня уже подготовлены, употребив на это часы досуга, я… составил последовательное изложение событий (epoi^esam"en t^on praxe^on t^en paradosin). Я был настолько убежден в достоверности написанного, что прежде всего призвал подтвердить истинность моих слов Веспасиана и Тита, которые были главнокомандующими в этой войне
Далее Флавий рассказывает о том, как первые читатели его книги подтвердили ее достоверность. Для нас здесь интересно то, что он называет свои записи «преданием». Фраза, которую Теккерей в издании Лоэба переводит как «составил подробное изложение событий», буквально переводится так: «Я занялся [написанием] предания о деяниях». «Предание» (paradosis) здесь не имеет никакого отношения к передаче через многих посредников. Речь идет о свидетельстве самого Флавия, совпадающем с воспоминаниями тех, кому он презентовал свою книгу, записанном, чтобы и другие могли его прочитать.