Чтение онлайн

В другом, очень схожем отрывке, где Флавий также защищает достоверность своей истории, он снова использует слово paradosis:

И здесь ключевая фраза буквально переводится так: «Я сохранил предание истины». Слово t`ere^oy означающее «сохранять», «охранять», «оставлять нетронутым», принадлежит, как и paradosis, к стереотипной фразеологии, описывающей «традицию», и говорит о точной ее передаче (ср. использование синонимичных глаголов в 1 Кор 11:2, 2 Фес 2:15) [96] ; однако здесь речь идет не о передаче традиции через цепь информантов, а просто о том, что Флавий верно воспроизвел воспоминания — свои собственные и чужие — собрав их в своей работе, которую мы сейчас назвали бы устной историей.

Таким образом, встречая стереотипную фразеологию «традиции» в Новом Завете, не следует поддаваться укоренившимся в нас представлениям о коллективной и долговременной природе устной традиции. Павел, например, ясно указывает, что между очевидцами (особенно Петром: ср. Гал 1:18) и коринфянами стоит всего один посредник: «Ибо я… преподал вам, что и сам принял» (1 Кор 15:3), и даже, совершенно как Иосиф, ссылается в подтверждение своих слов на множество других свидетелей: «Более нежели пятистам братии… из которых большая часть доныне в живых, а некоторые почили» (1 Кор 15:6), показывая, что эти события по сей день хранятся в памяти людей, с которыми можно связаться и проверить его слова. От Флавия мы узнаем также, что язык традиции не требует обязательной устной передачи рассказа. Речь может идти и о записанных воспоминаниях. Поэтому, когда Лука в прологе пишет: «Как передали (paredosan) нам [предание о событиях] бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова» (Лк 1:2) — возможно, речь идет в том числе и о письменных сообщениях очевидцев. Язык традиции, используемый в Новом Завете и связанной с ним литературе, не предполагает ни передачи из поколения в поколение, ни даже обязательного устного характера источников.

В Евангелиях есть фен1омен, до сих пор не получивший удовлетворительного объяснения. Он связан с именами. Многие персонажи в Евангелиях остаются безымянными, но другие названы по имени. В этой главе я хочу рассмотреть предположение, что многие из поименованных персонажей были очевидцами, причем не только положили начало преданиям, связанным с их именами, но и продолжали рассказывать свои истории и авторитетно подтверждать их истинность. Вполне возможно, что с некоторыми из них евангелисты были знакомы.

В таблицах 1–4 мы показываем сравнительное число безымянных и поименованных персонажей во всех четырех Евангелиях. (Из списка исключены персонажи Ветхого Завета и нечеловеческие персонажи, а также предки Иисуса из двух его генеалогий и Феофил, которому посвящает свой труд Лука. Также исключены многочисленные упоминания анонимных групп — «фарисеи», «книжники», «первосвященники», «стражники», «ученики Иоанна» и т.д.) Во всех Евангелиях число поименованных и безымянных персонажей более или менее одинаково.

Легко заметить, что существуют определенные категории людей, попадающие, по большей части, в ту или иную группу. Общественно значимые персоны — те, кто был известен читателям и помимо истории об Иисусе (Иоанн Креститель, Ирод, Иродиада, Каиафа, Пилат, по–видимому, Варавва) — обычно называются по именам. Те, кого Иисус исцелял или из кого изгонял бесов, обычно остаются безымянными.

Безымянны и те, кто вступает с Иисусом в разговор, однако не становится его учениками. Некоторые из безымянных лиц играют в повествовании столь незначительную роль, что мы и не ждем от автора их имен [97] . Ученики Иисуса, в том числе двенадцать апостолов, обычно называются по именам. Эти категории не вызывают вопросов. Вполне естественно ожидать, что предание сохранило имена учеников Иисуса и что публичные персоны появляются в повествовании под собственными именами — в то время как имена людей, исцеленных Иисусом или имевших с ним одну–единственную встречу, могли быть даже не известны тому, кто первым об этом рассказал; да и не было особых причин узнавать их и запоминать.

Поэтому стоит обратить внимание на исключения из этих правил. Матфей и Иоанн называют первосвященника Каиафой — у Марка и Луки он остается безымянным [98] . Ученики (кроме случаев, когда они выступают как группа неопределенной численности) обычно называются по именам, но иногда — нет. Почему один ученик на дороге в Эммаус (Клеопа) назван по имени, а другой остается безымянным? Почему, хотя большинство людей, над которыми Иисус творит чудеса исцеления и воскрешения, остаются без имен — Марк и Лука называют по имени Иаира (отца воскрешенной девочки), Марк — Вартимея, Лука — Лазаря? Люди, встречавшиеся с Иисусом всего один раз, обычно не называются по имени; почему же получает имя фарисей, беседующий с Иисусом за ужином в Лк 7 (Симон: 7:40)? Зачем назван по имени Симон Киринеянин? Встречаются и случаи, когда один и тот же человек в одном Евангелии появляется анонимно, а в другом — под своим именем. Например, только Иоанн называет женщину, помазавшую миром ноги Иисуса, Марией из Вифании, ученика, отсекшего ухо рабу первосвященника — Петром, а самого раба — Малхом.

Некоторые из этих вопросов требуют отдельного обсуждения. В главе 5 мы обсудим имена двенадцати апостолов, а в главе 8 — случаи, когда отсутствие имен (особенно это касается Марка) странно и, по всей видимости, требует пояснений. Здесь же мы сосредоточимся на именах не апостолов и не публичных персон, а остальных евангельских персонажей. В таблице 5 приведены сами эти имена и сравнение частоты их появления в четырех Евангелиях. Обсудим эти имена, сверяясь с данными, приведенными в этой таблице.

Феномен, отображенный в таблице 5, прежде обсуждался по большей части лишь в одном контексте — значения деталей в евангельских повествованиях. Например, Рудольф Бультман полагал, что по мере своего развития устная традиция обрастает подробностями. Личные имена (в том числе большинство перечисленных выше) он считал, как и другие детали, поздними добавлениями к преданиям. По его мнению, это пример «романического интереса» к персонажам, стремление индивидуализировать их различными способами, включая придание имен [99] . Однако в некоторых случаях аргументация применения этого принципа не совсем оправданна. Например, Бультману приходится предположить, что Матфей и Лука знали вариант текста Мк 10:46, в котором отсутствовало имя Вартимея, хотя у нас нет никаких свидетельств, что такой текст вообще существовал [100] . В другом случае ему приходится утверждать, что имя Иаира в Мк 5:22 изначально отсутствовало — это якобы позднейшее добавление, перенесенное туда из Лк 8:41 [101] . Здесь некоторая текстуальная поддержка (D и пять старолатинских манускриптов) того, что в Мк 5:22 первоначально не было имени Иаира, имеется [102] ; однако современные исследователи склоняются к тому, чтобы считать эти слова Луки оригинальными [103] , а Джозеф Фицмайер даже называет предположение Бультмана «нелепым»! [104]

С такой же уверенностью Генри Кэдбери утверждал противоположную тенденцию, говоря (об устной передаче повествований), что «место, время, личность, если только они не связаны с сутью рассказа, стираются со временем» [105] ; и далее, касаясь уже евангельских рассказов о чудесах: «При многократном повторении в конце концов исчезают даже имена и названия мест» [106] . Однако Кэдбери признавал, что имеются (например, в апокрифических Евангелиях) свидетельства позднейшего изобретения имен — именно из романического интереса. Это означает, что «тенденция к исчезновению имен сталкивается здесь с противоположной тенденцией… что ставит достоверность имен собственных под большое сомнение» [107] . Э.П. Сандерс в главе о «возрастающей детализации как возможном направлении развития традиции» привлекает в свидетельство этого предполагаемого развития не только синоптические Евангелия, но и неканонические тексты [108] . К сожалению (для наших целей), он не выделяет феномены, описанные нами в таблице 5, в отдельную группу; таким образом, его заключения не связаны непосредственно со случаями, когда какое–то лицо называется по имени в одном Евангелии и не называется в другом.