Чтение онлайн

Прослушав кассету до конца, Нго Динь Кан сказал:

— Вы хорошо говорите. У вас есть такие качества, как настойчивость и мягкость, которыми я не обладаю. Думаю, что в конце концов вы убедите его.

— Вы чересчур расхваливаете меня, ваше превосходительство, — скромно заметил Фан Тхук Динь.

— Этот коммунист опасен. Очень жаль, что нельзя использовать решительных мер. А всё потому, что он держит в руках много нитей и пользуется авторитетом среди студентов-бунтарей. Я думаю, надо применить другой способ. Видели вы когда-нибудь муху, запутавшуюся в паутине? Понаблюдайте, и вы увидите, что паук даёт попавшейся мухе биться до тех пор, пока у неё достаёт сил. Каждый день он её понемножку посасывает и посасывает, а в результате от мухи остаётся одна оболочка, а внутри — пустота. — Глядя на внимательно слушающего Диня, он самодовольно расхохотался. — Вы, видимо, не до конца понимаете смысл моих слов? Уточню. В наших руках этот Хонг Нят сохранит оболочку, свой коммунистический облик, но душа его будет принадлежать нам. Надо сделать из него подсадную утку, которая будет крякать, подзывая своих. Нас очень интересует эта стая, очень. И он будет жить и крякать, подзывая её. Редко удаётся заполучить такую утку, очень редко. Помогите же мне воспитать и обучить эту птичку.

— А если он нас не послушает? — спросил Фан Тхук Динь.

— Тогда остаётся единственный путь, — ответил Кан, ехидно улыбаясь, — пустить его на мыло. Если тигры не поддаются приручению, их не оставляют в доме, но и не выпускают обратно в джунгли. Президент всё время говорит, что наши руки не должны дрожать. Чем больше уничтожишь, тем лучше.

У Диня мороз пробежал по коже от того, как спокойно говорил всё это Кан, но он вежливо согласился:

— Совершенно верно, ваше превосходительство.

— А вы действительно верите, что он заговорит? — неожиданно спросил Нго Динь Кан.

— Видите ли, ваше превосходительство, я полагаю, что это не очень важно, — ответил осторожно Динь. — Мне кажется, что у нас иная цель. Какая будет польза, если он провалит на каких-то своих явках и наших людей?

— Я думаю, вы рассуждаете правильно, — согласился Кан. — Больше всего меня беспокоит то обстоятельство, что ему известно о наших людях, внедрённых в их организацию.

— Пусть это вас не беспокоит, ваше превосходительство, — сказал Динь решительно и уверенно. — Хонг Нят никогда никого не подозревал.

— А на каком основании вы так уверены в этом?

— На основании разговора с ним, ваше превосходительство, — ответил Динь. — Я понял, что он очень верит в спою организацию, поэтому так и защищается. Я тоже ничего не узнал бы, если бы вы не сказали, что этого пария взяли благодаря нашему секретному агенту.

— Конечно, усмехнулся Нго Динь Кан. — Наш человек по прежнему не раскрыт, поэтому-то мы и можем устраивать засады на вьетконговцев непосредственно в их рядах. Ха-ха! Ещё несколько таких злых шуток, и я очищу Центральный Вьетнам от коммунистов, добьюсь того, что и духу их тут не будет. План «ветер переменился» будет выполнен, по крайней мере, на год раньше срока! Ну ладно, кончим. Этот разговор и так уж отнял у меня много времени. Самое главное, продолжайте убеждать его, убеждать… для меня.

Опять дна человека сидели друг против друга в камере для допросов. Фан Тхук Динь предложил Няту сигарету.

— Спасибо, не курю, — покачал тот головой.

— Как вы спали прошлой ночью? — начал беседу Динь.

— Очень хорошо, — ответил Хонг Нят, не моргнув глазом.

— Вы не задумывались над теми вопросами, которые я поставил в прошлый раз?

— По-моему, вопросов, над которыми мне надо было бы думать, не существует.

— А вы лучше всё же подумали бы, ведь речь идёт о вашей жизни, о жизни или смерти. Речь идёт о вашем выборе между справедливостью нашего государства и устаревшими коммунистическими догмами. Либо вы будете жить счастливо с человеком, который вас любит, захотите иметь дом, машину — у вас будут дом и машина, захотите поехать в Америку, Англию, Японию — поедете в Америку, Англию, Японию; либо вы умрёте — и об этом никто не будет знать. Вы можете встать на нашу сторону, на сторону антикоммунистических сил, которые поддерживает весь свободный мир, возглавляемый такой супердержавой, как США; вы можете занять соответствующую должность в государственном аппарате: мы готовы предоставить вам, как говорится, достойное кресло. Но может быть, вы захотите открыто выступить на политической арене? Отчего же, мы готовы содействовать этому в любом месте и в любое время. Одно лишь условие: вы скажете нам всё, что знаете, напишете ответы на наши вопросы. Всего-навсего! Ну а если вы будете продолжать ваше бессмысленное упрямство и перейдёте в мир иной? Что тогда? Тогда вся ваша жизнь, построенная на каких-то условных принципах, окажется прожитой без пользы.

Говоря так сурово, Фан Тхук Динь в то же время легонько подвигал к Хонг Няту листочек, на котором было написано: «Если у тебя есть необходимость ночь в больницу, я помогу». Едва Нят прочитал эти несколько слов, Динь взял листочек обратно, скатал в шарик величиной чуть больше рисового зёрнышка и проглотил. Нят вспомнил полученную им ночью записку от Шонг Хыонга. Не представляя себе чётко связи между этими двумя посланиями, Нят попытался немного прозондировать:

— Всё, что вы, господин, пытаетесь мне внушить, свидетельствует о полном непонимании коммунизма. Коммунисты любят страну и свой народ более чем кто бы то ни было.

— Это мы-то не понимаем коммунизма?! — возмутился Фан Тхук Динь. — Чего же мы добьёмся, объявив коммунизму войну, если мы не будем изучать его, если не постараемся понять его? Я прочитал очень много книг Маркса и Ленина и готов подискутировать с вами.

— Бесполезно. Дискуссии с такими, как вы, бессмысленны. Я устал и чувствую себя неважно.

Фан Тхук Динь сразу же ухватился за эти слова Хонг Нята.

— Если вы занемогли, то отдохните. Можно даже в курортных условиях. Подумайте там обо всём. Мы готовы пойти на то, чтобы направить вас в дом отдыха на непродолжительное время. Вы сможете убедиться там в справедливости нашего государства.

— У меня есть необходимость лечь в больницу, — сказал Хонг Нят, болезненно наклонив голову.

Вечером того же дня Хонг Нята перевели в больницу. Когда Фан Тхук Динь докладывал своему шефу о допросе и упомянул, что Нят просится в больницу, Кан глубокомысленно спросил:

— Что это — настораживающий или успокаивающий признак?

— Ваше превосходительство, я сегодня заметил, что этот парень, когда я изложил ему наши условия и сильно пригрозил смертью, не стал больше упрямиться и спорить. Он принуждал себя упорствовать. Но не думаю, чтобы он сразу сломался, поскольку счастливая и обеспеченная жизнь почти не интересует его и он не боится смерти. Полагаю, что этот признак должен беспокоить нас.

Нго Динь Кан свернул кусочек бетеля и сунул в рот. Громко чавкая, он сказал:

— Ну если так, то мы должны постоянно давить на него. Надо, чтобы он почувствовал в больнице всю полноту нашей гуманности. Передайте директору больницы от моего имени, чтобы к нему отнеслись со всей заботой и вниманием.

— А как наше превосходительство распорядится насчёт караульных? — спросил Фан Тхук Динь с беспокойством. — Может, лучше пригласить врача, чтобы он лечил заключённого прямо в тюрьме?

— Ни в коем случае, — возразил Нго Динь Кан. — Где же тогда будет справедливость нашего государства? Хорошо, что вы беспокоитесь об этом, но мы располагаем другими средствами…

По приказу Нго Динь Кана директор центральной больницы поместил Хонг Нята в отдельную палату с ванной и туалетом. Палата была расположена на одном из верхних этажей. В палате — Нят подумал, что это было сделано специально, — стояла кровать с пружинным матрацем, подушкой в белоснежной наволочке, покрытая простынёй. На прикроватной тумбочке ваза с розами; на нижней полочке — стопка книг, развлекательных и антикоммунистических. Посреди палаты низенький столик и два мягких кресла для приёма гостей. На столе несколько иллюстрированных изданий и ежедневных газет. В шкафчике в углу комнаты была всякая мелочь. Короче говоря, в этой палате не было ничего больничного, комфорт располагал к отдыху и безмятежному времяпрепровождению. Хонг Нят взял со стола несколько журналов. Это были красочные издания на английском и французском языках, с фотографиями бесстыдно обнажённых женщин, призванными возбудить звериные чувства и низменную похоть: «Плейбой», «Вивр дабор»… Нят положил их на прежнее место. Потом прочёл заглавия книг, лежавших на тумбочке: «Десять лет ненависти», «Я умею только любить», «Её браслет», а также перевод книги одного зарубежного ренегата, напечатанный американским информационным агентством под заглавием «Я выбрал свободу». Хонг Нят усмехнулся и положил книжки обратно. «Грубая дешёвка, — подумал он, — глупый заход, плод тупого мозга».

Нят открыл дверь палаты и выглянул. Он увидел мужчину в штатской одежде — рубашка выпущена поверх брюк, на глазах чёрные очки. Он сидел, скрестив руки на груди, как раз напротив палаты Нята; увидев выглядывающего Хонг Нята, он сделал ему знак закрыть дверь. Нят подошёл к окну и посмотрел вниз. Гладкая стена — ни пожарной лестницы, ни трубы, ни провода от антенны. «Ну, вот тебе и современная тюремная камера, — подумал Нят. — Раз уж им угодно, полежу тут несколько дней, отдохну. Ещё один шаг в борьбе». Он лёг на белоснежную кровать.