Чтение онлайн

Несравненно важнее названных святилищ и почитаемых в них богинь были культ Аллаха и меккская святыня – черный камень, вероятно кусок лавы, вместе со своим помещением (Божьим домом), в восточном углу которого он был вделан в стену, называвшийся обыкновенно ка’ба (куб).

Кааба в Мекке в конце ХIХ века

Это здание представляло не вполне правильный каменный куб средней величины, четыре стороны которого были прикрыты спускающимися коврами. Дверь, проделанная немного выше пола и обращенная на северо-восток, вела во внутреннюю часть здания, предназначавшегося для различных идолов, так как Кааба являлась центральным святилищем всей Аравии, в котором каждое племя имело собственного кумира. Но если в этих сведениях и есть нечто верное, то, во всяком случае, такое назначение не было первобытным, так как обыкновенно Кааба называется домом Аллаха и, по другому свидетельству, была посвящена идолу Гобалю, перенесенному в Аравию из Сирии. Невдалеке от этого здания находился священный колодезь Земзем. Подобно Каабе и другие священные места Аравии, например на холмах ас-Сафа и аль-Марва, в долине Мина и далее в северовосточном направлении на горе Арафат, были отмечены священными камнями. Наиболее торжественные церемонии состояли в повторных семикратных обходах (таваф) вокруг святилища.

Бедуины Палестины

Первоначально Кааба была местным святилищем живших в Мекке корейшитов, чему она и обязана своим позднейшим значением центрального святилища. У арабских племен сложился обычай в известные священные месяцы прекращать все распри, откладывать на время военные предприятия и мирно встречаться друг с другом, устраивать ярмарки и т.д. Наиболее известной была ярмарка в Укаце, где праздновался великий праздник Хадж в котором принимали участие почти все аравийские племена. Празднества совершались вблизи у горы Мекки, горы Арафат, в Мусдалифе и в долине Мина. На горе Арафат устраивалось большое религиозное собрание (9 дзу-ль-хиджа), после чего следовал ночной состязательный бег в Муздалифу, где зажигался большой костер. Там проводили ночь, чтобы с утра бежать в долину Мина. В Мине побивали камнями шайтана ближней возвышенности (Акаба) и приносили большую жертву. Этим религиозные обязанности считались исполненными. Участники религиозной церемонии сбривали себе волосы, которые тоже приносились в жертву, и затем в течение двух или трех дней предавались еде и питью и другим удовольствиям. Многие участники праздника и пилигримы посещали при этом близлежащую Мекку, и корейшиты прилагали большие усилия, чтобы привлечь пилигримов в свой город. Так Кааба получила значение центральной святыни Аравии, и позднее в исламе великий праздник Хадж и посещение Мекки (Умра) слились в единый религиозный обряд.

Для понимания древнего арабского язычества праздник Хадж имеет большое значение, однако не легко докопаться до первоначального смысла совершавшихся при этом обрядов и религиозных церемоний. Еще до Магомета этот праздник претерпел известные изменения, и еще более, когда нашел свое место в исламе. Устройство Каабы и установление церемоний было связано с историей Авраама, Агари и Измаила и вследствие исчисления времени лунными годами, введенного самим пророком, естественная связь между праздником и сменой времен года была нарушена. Но эта связь первоначально существовала, и праздник Хадж имел отношение к древнему поклонению природе и временам года. Скорее всего, Хадж был праздником осеннего равноденствия. Боги, которые почитались древними обрядами, постепенно отступали на задний план, и верующие привыкали к совокупности Божественности в общем понятии единственного Аллаха. Так была подготовлена почва для монотеизма. Противоречие между единым Аллахом и множеством местных богов было очевидно и неизбежно должно было привести к полной победе Аллаха.

Скажем несколько слов о иудействе, которое было распространено на полуострове: иудеи занимались торговлей и умели завоевывать уважение и симпатии сограждан. Иудаизм имел для отдельных арабов неотразимую притягательную силу. Но кроме Медины и в других местностях полуострова евреи были известны и далеко не редки. Они везде были посредниками в торговых и денежных делах и подчас умели заслужить уважение сограждан, как это видно из примера еврейского поэта Самуила бен-Адиджа, который вошел у арабов в поговорку за верность, выказанную им при сбережении сокровищ, вверенных ему князем-поэтом Амруль-Кейсом. Однако религиозное влияние этих арабских евреев было незначительно, потому что сами они были в этом отношении малообразованны и имели лишь скудные сведения о законе Моисеевом и о предании (Schemata), так как они променяли еврейский язык на арабский и, вероятно, не имели никаких сношений с раввинами Палестины и Вавилона. О громадном влиянии еврейских религиозных воззрений и обрядов свидетельствует также молодой ислам, организовавшийся в Медине.

Наконец, в некоторых местах упоминается различно толкуемое название "ганифы", которое употребляется в том же смысле, что и слово "муслим", обратившееся впоследствии в родовое обозначение магометан, то есть правоверных. Трудно поверить, чтобы такое, по-видимому, ясное слово могло породить столько различных толкований, однако не следует при этом забывать, что слово "ганиф" первоначально перешло в арабский язык из арамейского, следовательно, не было изобретено Магометом, как утверждает Кюнен. В арамейском и новоеврейском языках слово это означает приблизительно то же, что "язычник"; что же касается значения его в арабском языке, то Гримм неправильно переводит его тем же словом, упуская из виду, что при переходе от арамейцев к арабам смысл слова изменился. В устах христиан и евреев это было бранное слово, Магомет же делает его почетным названием для тех, кто не принадлежит ни к христианам, ни к евреям, но следует учению и образу жизни, подобным исламу. Таким образом, "ганиф" не обозначает какую-нибудь секту с определенными догматами и еще менее какую-нибудь организованную религиозную общину; в применении к предшественникам и современникам Магомета слово это означает просто, что характеризуемые им личности в своих воззрениях сходятся в общих чертах с самим Магометом. Поэтому гипотезу Шпренгера связать этих ганифов с упомянутыми в Коране листами Ибрагима мы считаем неудачной. Не прав также и Велльгаузен, признающий ганифов просто за христиан: они отличаются именно тем, что они не христиане, не евреи и не маги, вообще не принадлежат ни к какому официальному вероисповеданию, но по своему крайнему разумению разбираются в религиозных вопросах, чтобы примкнуть наконец либо к христианам, либо к исламу.

Гробницы и сады Дамаска

Магомет, сын Абдаллаха, родился в Мекке в 570 году. Он был из рода Гашима, принадлежавшего к корейшитам, из незнатной и небогатой семьи. Мать его Амина, овдовевшая до рождения сына, жила в довольно печальных обстоятельствах. Впрочем, о первых годах жизни Магомета известно очень мало, хотя по обыкновению предание прилежно работало над пополнением этого пробела, и, таким образом, на эту тему сложилось немало рассказов, более или менее поэтически разукрашенных. Подобного рода произведения и теперь еще нередко читаются на Востоке в день рождения Магомета (Маулид-ан-неби), и хотя по содержанию все они в общих чертах сходны между собой, тем не менее было бы большой ошибкой с нашей стороны видеть в этом совпадении доказательство исторической достоверности. По-видимому, достоверно только то, что, несмотря на бедность семьи, мальчик воспитывался у кормилицы – бедуинки Халимы, как это было тогда в обычае у богатых купцов Мекки. Предание присоединяет к этому, что однажды архангел Гавриил вскрыл тело пророка и вынул оттуда комок запекшейся крови, ту долю зла, которая находилась в нем. Очевидно, что этот рассказ навеян дурно понятым стихом Корана: "Не мы ли вскрыли тебе грудь?" (Сура 94,1). Мать Магомета скоро умерла, и после ее смерти он, пробыв некоторое время у своего восьмидесятилетнего деда, перешел на воспитание к дяде своему Абуталибу. Последний был тоже небогатым человеком, так что нет ничего невероятного в рассказах о том, что Магомет в юности был пастухом и в качестве подчиненного работника сопровождал торговые караваны. Утверждают, что во время подобных путешествий в Сирию Магомет сталкивался с христианами и евреями и что один благочестивый аскет по имени Бахира признал его за пророка. Мы думаем, что подобного рода рассказы лучше всего оставить в стороне. Достоверно лишь то, что молодой Магомет привлек к себе внимание одной богатой и благородной купеческой вдовы по имени Хадиджа, его дальней родственницы. Она взяла его к себе в услужение и, несмотря на неодобрение отца, решилась выйти за него замуж. Предположение, что поводом к такому неравному браку между молодым 24-летним мужчиной и 40-летней вдовой служили низкие мотивы, рушится при взгляде на достойную брачную жизнь супругов. Магомет оставался верен своей жене до самой ее смерти и вспоминал о ней с благодарной любовью в продолжение всей своей жизни. Но, достигнув теперь видного общественного положения, Магомет не чувствовал себя духовно удовлетворенным и в уединении стал заниматься религиозными вопросами. Что привело его к этому, кто возбудил в нем интерес к подобного рода занятиям – этого мы не знаем. Впрочем, предание называет имена некоторых ганифов и, между прочим, Заида ибн Амра, который позднее сам принял ислам; точно так же в Коране (суры 16,105 и 25,5) говорится, что у Магомета были какие-то учителя, но кто они были, об этом ничего неизвестно, и комментаторы едва могут назвать их имена. Вообще весьма возможно, хотя и не достоверно, что Магомет имел сношение с этими лицами до своего выступления в качестве проповедника. Как бы то ни было, однажды – Магомету тогда было уже 40 лет, – когда он по своему обыкновению предавался благочестивым размышлениям в пещере на горе Хире, на него снизошло Божественное призвание и он услышал слова: "Читай" (или "Проповедуй"). Это Откровение, бывшее, вероятно, первым по времени, изложено в Коране (сура 96) в следующих словах: "Проповедуй во имя Господа твоего, создавшего человека из куска запекшейся крови; проповедуй, ибо щедр и милостив Господь твой, учащий пером, учащий человека тому, чего он прежде не знал". В сильном волнении вернулся Магомет к своей жене, и, несмотря на то что она, а также ее двоюродный брат Варака успокаивали его, причем последний, по-видимому, признал его пророческое призвание, Магомет в течение некоторого времени находился в страхе и сомнении, не подпал ли он как-нибудь влиянию злых духов – джиннов. При таком расположении духа явления сначала не повторялись, но когда он через некоторое время опять удостоился слышать небесные слова (сура 74) и Откровения стали все чаще, то он перестал сомневаться и решительно убедился в своем призвании к пророчеству.

Молитва муэдзинов

Мы обсудим здесь вкратце различные мнения о пророческом даре Магомета. Взгляд Мюира, что Магомет поддался действительному дьявольскому наваждению, не подлежит научной критике ввиду его догматической предвзятости. Также не выдерживает критики и то предположение, что Магомет был простой обманщик, – мнение, которое уже в эпоху Средних веков ясно проглядывает в рассказе о трех обманщиках, а в прошлом столетии было выведено на сцене в одной жалкой трагедии Вольтера.

Даже и у новых авторов мнение это пользуется некоторой популярностью; но против него говорит то уважение, которое Магомет сумел внушить к своему характеру именно окружающим его людям, и постоянство, с которым он в течение всей своей жизни, подвергаясь преследованиям и опасностям, держался за свою миссию, не обращая внимания на ее успешность; наконец, было бы внутренним противоречием, если бы столько жизненной энергии и умственной силы было вызвано обманом. Таким образом, мы не можем сомневаться в искренности убеждения Магомета. Не лучше приведенной теории обмана попытки объяснить Откровения Магомета явлениями патологического характера. Предание определенно указывает на то, что при первоначальном и некоторых позднейших откровениях Магомет обнаруживал признаки раздражения нервной системы и страдал припадками. Также не подлежит никакому сомнению, что он при этом видел и слышал вещи, недоступные восприятию в объективном реальном мире, но которые ему являлись как нечто объективное, иначе говоря, что он имел видения, галлюцинации и т.п. явления, как бы мы их ни называли.

Магомет, пророк Аллаха.

Этот портрет – художественный вымысел европейского или персидского художника, так как изображение лиц исламом строго запрещено

На основании всего этого Вейль заключил, что Магомет был эпилептик, против чего справедливо можно возразить, что эпилептики не помнят своих припадков и того, что при этом с ними случается. Шпренгер всячески старался доказать, что Магомет страдал истерией, и так как истерия совершенно разрушает человека и телом, и душой, то он изображал пророка дряхлым, расстроенным, изможденным. Но подобное заключение вовсе не подтверждается историей.

Итак, если все названные теории оказываются несостоятельными, то остается признать Магомета за настоящего пророка. Вера в то, что он не по собственному почину взялся за проповедническую деятельность, но был призван к этому его небесным Владыкой, не только сделалась исходным пунктом его деятельности, но и навсегда сохранилась в нем как убеждение, настолько непоколебимое, что он ни разу не усомнился в нем. Но эта вера никогда не мешала Магомету пользоваться с величайшей проницательностью и с тонким дипломатическим расчетом также и мелкими средствами для осуществления своего идеала. Таким образом, его нельзя назвать ни обманщиком, ни сумасшедшим. Другое дело, стоит ли он в нравственном отношении на такой высоте, какой мы, может быть, исходя из предвзятой мысли, считаем себя вправе требовать от пророка. К этому вопросу мы еще вернемся в конце нашей краткой биографии.

Убедившись в своем призвании, Магомет выступил на путь открытой проповеди. Когда именно случилось это, с точностью неизвестно. Согласно с понятиями арабов, он прежде всего занялся обращением своего семейства, и уже когда его жена, дочери, приемные сыновья Али и Заид и друг Абу-Бекр приняли его учение, то он предложил его и остальным гашимитам.

Орнамент из Корана

Но здесь он имел мало успеха. Дядя и попечитель его Абуталиб, человек честный и правдивый, всю свою жизнь доставлявший защиту Магомету, напрасно старался убедить его отказаться от его проповеди; другой дядя, Абу-Лахаб, с бранными словами отверг его предложения. Число верующих при таких обстоятельствах росло очень медленно и увеличивалось единственно благодаря присоединению рабов и незначительных людей, так что спустя довольно большой промежуток времени число обращенных едва доходило до сорока трех.