Чтение онлайн

– Зови, – поторопил я. – Разберёмся.

Якуб ушёл, стуча деревянной ногой по ступеням, а я остался в комнате с Рагнаром, Кашкаем и Гелиосом. Капитан дышал с хрипами, грудная клетка поднималась и опускалась неровно, рвано, как у человека, у которого внутри что-то сломано и мешает лёгким работать в полную силу. На лбу выступила мелкая холодная испарина, а губы из синих стали почти чёрными.

Кашкай сидел на полу в углу, прикрыв глаза, и о чём-то шептался с духами. Судя по тому, как дёргалась у него щека и время от времени подскакивали брови, он слышал нечто удивительное или спорное. Гелиос стоял у окна, прислонившись к стене, и тупо смотрел в щель между ставнями на дождь, который продолжал лить без перерыва. Паладин по-прежнему молчал; и казалось, что он не просто молчит, а создаёт вокруг себя кокон плотной всепоглощающей тишины, такой густой и безысходной, что она расползается по комнате и скоро затопит её без остатка.

Я и сам почувствал, что постепенно погружаюсь в эту бездну бессмысленной пустоты, однако минут через двадцать внизу хлопнула дверь, послышались голоса, стук деревянной ноги Якуба и лёгкие быстрые шаги ещё одного человека. По лестнице поднялись двое, Якуб и девушка, которая вошла в комнату с той деловитой уверенностью, что бывает лишь у профессионалов высокого класса, привыкших к тому, что их время стоит дорого, а потому тратить его на пустяки они не намерены.

Ей было года двадцать три, может, двадцать четыре. Невысокая, худощавая, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, из которого выбивались мокрые от дождя пряди. Лицо было скорее приятным, чем красивым, с высокими скулами, прямым носом и карими глазами, в которых читался холодный расчётливый ум и полное отсутствие того, что в корпоративном мире принято называть «клиентоориентированность». Одета она была в простую серую тунику, перетянутую кожаным поясом, на котором висел внушительных размеров кошель с инструментами и холщёвая сумка сушёных трав, от которых шёл горьковатый аромат.

Она прошла к кровати, не обращая на нас никакого внимания, наклонилась над Рагнаром и начала осматривать его с быстротой и точностью хирурга перед срочной операцией. Провела пальцами по грудной клетке, нажимая в определённых точках. Приподняла веко, проверила зрачок; прижала к груди невесть откуда выхваченную костяную трубку с плоским расширением на конце – послушала дыхание. Ощупала живот, задержавшись на правом боку, и чуть нахмурилась.

Весь осмотр занял минуты две, не больше. После чего она выпрямилась, вытерла руки о тряпку, также висевшую на поясе, и повернулась к нам с выражением лица, которое в прошлой жизни было знакомо мне по визитам к стоматологу, когда врач, осматрев особо запущенный случай, мысленно прикидывает, с какой цифры начать озвучивать прайс.

– Множественные переломы фаланг правой кисти, – начала она ровным, лишённым эмоций голосом, перечисляя повреждения так, как бухгалтер перечисляет статьи расходов. – Левая рука ранее была протезирована, протез отсутствует, и сделать ничего не могу – не моя специализация. Вырванные ногти на обеих ступнях, воспалительный процесс усилен антисанитарией. Трещины рёбер, по меньшей мере, четыре. И главное, внутренние кровотечения в области печени и правой почки, а это уже серьёзно.

Она замолчала, глядя на меня тем особым взглядом, который означал «а теперь поговорим о деньгах».

– Сколько? – спросил я, хотя прекрасно знал, что ответ мне не понравится.

– Две тысячи золотых, – ответила она без тени колебания. – За полный курс лечения. Тысяча авансом, тысяча – после выздоровления.

Две тысячи золотых. В переводе на мою прошлую экономическую реальность это было что-то среднее между стоимостью подержанного автомобиля и первоначальным взносом по ипотеке. У нас не было и медной монеты лишней, не говоря уже о золоте.

– Послушай, – начал я, стараясь говорить максимально убедительно, благо навыки переговорщика, вбитые годами корпоративных баталий, включились автоматически, – я понимаю, что твоё время и мастерство стоят денег. Поверь, я последний человек, который будет обесценивать чужой труд. Но сейчас у нас нет золота. Совсем нет. Однако я клянусь, что мы найдём деньги и расплатимся. Считай это кредитом. Рассрочкой. Отложенным платежом, если угодно.

Девушка слушала меня с вежливым, внимательным и абсолютно непреклонным видом, как налоговый инспектор – должника, просрочившего платёж. Впрочем оставалась надежда, что в этом жестоком мире девушка, посвятившая себя такой благородной профессии может смягчиться…

– Нет, – ответила она коротко. – Только золото. Только вперёд. Никаких рассрочек, никаких обещаний, никаких «потом». Я наслушалась таких сказок достаточно, чтобы написать книгу и даже продать пару сотен экземпляров.

Я оглянулся на своих спутников в поисках идей. Кашкай развёл руками с выражением «духи сочувствуют, но денег не дают». Гелиос по-прежнему стоял у окна и, казалось, вообще не слушал разговор.

И тут мой взгляд упал на меч паладина, который висел на его боку – длинный, с серебряной гардой и лезвием, отполированным до зеркального блеска, украшенным тонкой гравировкой с символами Ордена Рассветного Клинка. Даже я, человек далёкий от оценки холодного оружия, понимал, что эта штука стоит целое состояние.

– Подожди, – сказал я лекарке и повернулся к Гелиосу. – Гелиос, твой меч. Он наверняка стоит куда больше двух тысяч золотых. Если мы предложим его как залог…

Реакция паладина была мгновенной. Впервые за несколько часов молчания его лицо ожило, и выражение, которое появилось на нём, нельзя было назвать иначе как яростью. Чистой, незамутнённой, праведной яростью человека, которому только что предложили отдать часть души.

– Нет! – голос Гелиоса прозвучал как удар грома в замкнутом пространстве, и все в комнате непроизвольно дёрнулись, включая лекарку, которая даже подалась назад. – Даже не думай! Этот меч благословлён Верховным Паладином лично! Он передаётся от наставника к ученику в день принятия клятвы! Он часть ордена! Часть моей присяги!

Гелиос шагнул вперёд, положив руку на рукоять, и глаза его горели тем старым, привычным огнём, который я уже начал забывать за стеной его апатичного молчания.

– Пусть пират лучше сдохнет, чем я отдам свой меч! – прорычал он, и в этих словах была не жестокость, а отчаяние человека, который за последние дни потерял всё: веру, убеждения, картину мира, а меч остался единственным, за что он ещё мог держаться, единственным якорем, связывающим его с тем, кем он был до того, как небо над Воронежем раскололось белым огнём.

– Успокойся, – сказал я, поднимая руки раскрытыми ладонями вперёд. – Ладно. Меч не отдаём.

Повернулся обратно к лекарке. Та наблюдала за нашей перепалкой, скрестив руки на груди и с некоторым усилием, но всё же удерживая на лице выражение профессионального равнодушия.

– Ну хорошо, – попробовал я зайти с другой стороны. – Есть ведь какие-то варианты? Бартер? Услуга за услугу? Может, нам нужно что-то сделать для тебя – и мы будем в расчёте?

Девушка покачала головой.

– Золото, – повторила она, и это слово прозвучало так чётко, будто было выбито в камне. – Я исцеляю только за золото. Ничего личного, просто жизненный принцип, который меня ещё ни разу не подводил.

– Принцип?! – Гелиос вдруг уставился прямо на лекарку и даже шагнул с ней, не обнажая, впрочем клинка. Однако в его голосе зазвенело неподдельное возмущение, совершенно неожиданное после многих часов отрешенной тишины. – Ты лекарь! Ты давала клятву исцелять страждущих! Орден Лекарей оказывает помощь всем и каждому безвозмездно, невзирая на происхождение, статус и состояние кошелька! Это основополагающий принцип медицинской практики в империи! А ты… ты просто меркантильная…

Он запнулся, подбирая слово, и наконец выплюнул:

– … сука!

В комнате повисла тишина, в которой было слышно только хриплое дыхание Рагнара и стук дождя по ставням. Якуб крякнул и отвернулся; было очевидно, что переговоры с лекаркой явно зашли в тупик. Кашкай смотрел с прищуром, как заинтересованный зритель популярного спектакля в первом ряду.

Девушка не вздрогнула, даже в лице не изменилась; не побледнела и не покраснела. Она посмотрела на Гелиоса с тем снисходительным выражением, с каким взрослые смотрят на ребёнка, топающего ножками и уверяющего, что Дед Мороз бывает на самом деле. А потом она медленно улыбнулась; улыбка вышла холодной, острой и совершенно лишённой веселья.