Чтение онлайн

«Я хорошо знаю, что такое беспомощность, — говорила она мне в детстве. — Поэтому ты никогда не должен оставлять беззащитных на произвол судьбы. Сильным быть легко. Трудно оставаться человеком, когда ты сильный».

— Жизнь учит таким вещам, — уклончиво ответил я. — Я много читал историю. Все тираны заканчивали одинаково — свергнутые теми, кого притесняли.

Я обвёл взглядом присутствующих и продолжил:

— Есть и чисто прагматические причины. Мёртвые не платят налоги, не создают богатства, не защищают границы. Каждый убитый в междоусобице — это минус один воин в строю против Бездушных. Сытый крестьянин, чья семья под защитой, работает продуктивнее запуганного раба. Воин, сражающийся за свой дом, бьётся яростнее наёмника.

— Но вы же казнили старосту, убивали на дуэлях, — заметил Крылов, всё ещё проверяя границы.

— Насилие — это инструмент, — кивнул я. — Меня нельзя назвать человеком мягкосердечным. Я рационален. Казню врагов, когда это необходимо. Убиваю тех, кто угрожает мне и моим людям. Но не из садизма или прихоти. Каждое применение силы должно иметь цель. Должно быть оправданно.

— Прагматичный гуманизм, — пробормотал Джованни. — В Венеции мы называем это «просвещённый эгоизм».

— Называйте как хотите, — пожал я плечами. — Суть в том, что страх — плохой фундамент для власти. Он работает, пока ты сильнее всех. Но стоит показать слабость — и те, кого ты запугивал, разорвут тебя. Уважение и взаимная выгода создают более прочные связи. Люди, за которых ты сражаешься, будут сражаться за тебя.

Захар неожиданно усмехнулся:

— А я-то думал, барин, вы просто хороший человек.

— Может, и это тоже, — улыбнулся я, — но хорошим человеком можно позволить себе быть, только будучи достаточно сильным, чтобы тебя за это не сожрали. Абсолютная сила позволяет не бояться проявлять человечность.

Отец Макарий покачал головой:

— Прагматичный взгляд на добродетель, сын мой. Господь учит нас добру ради самого добра, а не ради выгоды.

— Реалистичный, батюшка. На днях тысяча человек придёт нас убивать. Я остановлю их не добрыми словами и не молитвами, а силой оружия и магии. И когда враг будет повержен, я смогу позволить себе быть милосердным к побеждённым. К некоторым из них, — поправил я себя. — Потому что буду достаточно силён, чтобы моё милосердие не обернулось слабостью.

Разговор затих. Каждый обдумывал услышанное. Ярослава смотрела на меня с интересом, будто увидела с новой стороны — в её глазах читалось понимание и одобрение такой философии. Василиса задумчиво кивала, погрузившись в себя. Полина выглядела слегка испуганной такой откровенностью. Матвей Крестовский впервые за вечер поднял голову и посмотрел мне в глаза — кажется, что-то в моих словах нашло отклик в его израненной душе. Человек, переживший ужасы Гона, понимал, что такое необходимость быть сильным.

— За выживание! — внезапно поднял бокал Руслан Ракитин. — И за то, чтобы завтра мы были достаточно сильны для милосердия.

Все поддержали тост. Напряжение немного спало. Разговор потёк в более спокойном русле. Обсуждали детали обороны, распределение боеприпасов, сигналы тревоги. Постепенно напряжение уходило.

— Борис, — внезапно обратился фон Штайнер к командиру дружины, — вы же местный уроженец? Как ваша семья оказалась в такой глуши?

Борис усмехнулся, отпивая вина:

— Прапрадед основал Угрюмиху. Давным-давно сбежал из Владимира с несколькими семьями. Налоги душили — либо в кабалу, либо в леса. Увёл с собой полсотни душ сюда.

— И выжили в такой глуши? — удивилась Полина.

— Первую зиму чуть не вымерли. Но старик Борис — тоже Борисом звали — был упрямый. Говорил: «Лучше помереть свободным, чем жить крепостным». Выстояли. Теперь вот защищаем то, что деды построили.

— Строить на века — это особое призвание, — задумчиво отозвался архитектор, глядя в окно на силуэты недостроенной Академии. — Я всю жизнь мечтал создать что-то вечное. Не просто здание — символ, который переживёт меня на столетия.

— И создадите, — неожиданно твёрдо сказала Ярослава. — После победы достроите.

Фон Штайнер покачал головой:

— Если победим. А если нет — кто знает, что останется…

— Останется, — Засекина повернулась ко мне, её глаза блеснули. — Потому что маркграф не подведёт. Знаете, после переворота, когда отца убили, никто из других князей не вступился. Все искали в мутной воде только свою выгоду. Почти все, — поправила она себя. — Тогда я поняла — самое страшное — потерять не власть, а веру в то, что власть может быть справедливой.

— А что изменило ваше мнение, княжна? — спросил Игнатий.

— Моя подруга Варвара. А ещё — Угрюм. Здесь я впервые увидела правителя, который не прячется за чужими спинами, не требует от других того, чего не сделал бы сам.

Василиса, слушавшая молча, вдруг подалась вперёд и произнесла с неожиданной горячностью:

— Я тоже хочу так научиться. Править справедливо, защищать людей…

Она осеклась, словно сказала лишнее. Полина мягко улыбнулась:

— Это благородная цель.

— Отец всё ещё не видит во мне «меня», — тихо продолжила Василиса. — А я хочу доказать, что могу править и приносить пользу. Как Прохор.

Я заметил, как Крестовский дёрнулся, словно слова Голицыной задели что-то больное.

— Пользу… — задумчиво повторил Матвей, впервые подавая голос. — Княжна, вы хотя бы знаете, для чего живёте. Знаете, что значит быть бесполезным? Это когда тебя списали. Когда все отвернулись. Воевода дал мне второй шанс. Угрюм принял. Теперь мой долг — защитить их.

— Долг перед теми, кто в нас верит, — тихо подхватила Полина. — И перед теми, у кого никогда не будет шанса, если мы не поможем. Я видела слишком много сирот перед Гоном. Хочется создать место, где дети Содружества смогут жить в безопасности, учиться, познавать мир, расти без страха. Может, наивно…

— Не наивно, — я качнул головой. — Чудесно. Я помогу тебе.

— И я! — тут же с горячностью вскинулся Тимур Черкасский, ухаживающий за Белозёровой весь вечер.

Несколько голосов поддержали идею. Атмосфера потеплела — каждый здесь, кажется, нёс свою мечту о лучшем мире.

— В наивности нет ничего плохого, — протянул Джованни с грустной усмешкой. Варвара Уварова, сидевшая по левую руку от него, сочувственно сжала ладонь итальянца. — Santa Madonna! Я вот тоже мечтал изменить мир и помогать людям! Создал препарат, который мог спасать жизни не хуже магии! И знаете, чем это кончилось?

— Что за препарат?— заинтересовался Грановский.

Хирург оживился:

— Улучшенный антисептик! Не просто спирт или карболку, а настоящий прорыв! Убивает практически все патогены! — Альбинони активно жестикулировал. — Бактерии, вирусы, грибки, споры — всё! Работает быстрее традиционных средств, меньше повреждает здоровые ткани, имеет пролонгированное действие. И главное — микробы не вырабатывают к нему устойчивость!

Врач помрачнел:

— По эффективности приближался к магическому очищению. Предотвращал гангрену, сепсис, резко снижал смертность после операций и инвазивных процедур. Но это не какая-то бурда, как смешивает nonna Агафья — требовалось дорогое оборудование, сложный синтез, многоступенчатая очистка…