Чтение онлайн

— Оборудование? — уточнил Грановский. — Алхимическое, как у Зарецкого?

— Нет! Только наука, никакой магии! Это же не настойка, сваренная в подвале! — Джованни хлопнул ладонью по столу. — Нужна целая лаборатория — реакторы, колонки для хроматографии и дистилляции, вытяжки. Многоступенчатая очистка до клинической чистоты. Я вложил всё, что имел, сделал опытный образец, но это меня и разорило.

— Гильдия Целителей, верно? — я вспомнил давние слова покойного Николая Бутурлина, чей безопасник когда-то пробивал для меня биографию итальянца.

— Si! Гильдия Целителей узнала. Конкуренция им не нужна. Использовали свои связи при дворе князя, закрыли мою клинику, а меня — в долговую яму за долги по оборудованию.

Я задумчиво потёр подбородок. Препарат, работающий почти как магическое очищение, но без магии. Для армии это бесценно — меньше потерь от заражений и гангрены, больше солдат возвращаются в строй.

Но почему Гильдия задушила разработку? Джованни лечил простолюдинов, а целители работают со знатью и богачами — клиентура не пересекается. Впрочем, ответ очевиден. Во-первых, страх масштабирования: сегодня один врач лечит бедняков, завтра его методы распространятся, и появятся конкуренты, предлагающие знати дешёвую альтернативу. Душат угрозу в зародыше. Во-вторых, борьба за тотальный контроль — Гильдия хочет монополию на всю медицину, а независимый успешный врач создаёт опасный прецедент. И в-третьих, самое важное: если простолюдин без магии достигает результатов, сопоставимых с магами-целителями, это подрывает весь их статус «особой» элиты. Удар по престижу. Подтверждение, что немагическая наука может конкурировать с магией.

Ублюдки!.. Душат то, что могло бы усилить всё человечество перед лицом Бездушных.

— Формула у вас сохранилась? — спросил я, не скрывая заинтересованности.

— Конечно.

— Тогда потом предметно обсудим.

Итальянец засиял, как начищенная пряжка ремня.

— Знакомая история, Джованни, — хмыкнул Грановский. — Наказать невиновных, наградить непричастных… Мне тоже досталось за то, что я пытался помочь людям. Был паводок, и я направил воду в обход деревни, использовав казённую взрывчатку. Сотню жизней спас.

— И посадили? — возмутилась Елизавета.

— За «нецелевое использование государственного имущества». А те чиновники, что счёт выставили, потом награды получили за «эффективную ликвидацию последствий стихийного бедствия».

Несколько человек за столом выругались вполголоса. Ярослава нахмурилась, Захар что-то пробормотал про «сволочей во фраках».

— Вот поэтому мы и держимся вместе, — вдруг сказал Илья, глядя по сторонам, — потому что там, снаружи, система ломает хороших людей. А здесь, в Угрюме, другие правила. Дед говорил — Бутурлины выживают, потому что не бросают своих. Мы с Лизой может не герои, но вы все нас не бросили после… после всего. Будем помогать чем сможем. Если надо, будем сражаться, подносить снаряды, ухаживать за раненными. Ты только скажи, Прохор, что делать.

Игнатий, слушавший молча, задумчиво провёл рукой по бороде:

— Слушаю вас всех и думаю — никто здесь не говорит «что я получу». Все говорят «что я могу дать другим». Вы, — кивок Илье и Лизе, — отдаёте долг. Полина хочет позаботиться о детях. Джованни создавал лекарство. Карл проектирует Академию. Княжна Голицына хочет стать достойной правительницей. Завтра мы можем погибнуть, а дело останется, его подхватят другие. Или не останется. Но мы всё равно делаем… Есть старая притча. Крестьянин посадил дуб, зная, что не увидит его взрослым. Соседи смеялись — зачем тебе дерево, в тени которого не посидишь? А он отвечал: «Мои внуки посидят». Мы строим будущее не для себя, а для тех, кто придёт после.

Я смотрел на этих людей и чувствовал что-то странное в груди — разливающееся тепло. Столь разные — аристократы и простолюдины, маги и обычные люди, местные и пришлые. Но все они собрались здесь, готовые завтра умереть не за меня, а за идею. За мечту о месте, где каждый имеет ценность. Где человек — не ресурс, не средство, а цель.

Дверь скрипнула. Вошёл отлучившийся Захар с глиняным кувшином:

— Тут местные самогон, стало быть, принесли. Для храбрости, говорят.

Запахло хлебом и чем-то резким. Захар разлил мутноватую жидкость.

— За Угрюм! — просто сказал Борис, поднимая кружку.

— За тех, кто строит будущее! — отозвался Руслан Ракитин.

Самогон обжёг горло. Ярослава закашлялась:

— Это же яд чистый!

— Дезинфицирует! — просипел Джованни.

— Зато крепкий! — засмеялся Матвей. — После такого никакие враги не страшны!

Разговоры стали проще, теплее. Василиса спорила с фон Штайнером об архитектуре, Джованни эмоционально объяснял Борису принципы антисептики, а тот кивал с осоловелым лицом, Полина тихо беседовала с отцом Макарием.

Ракитин подсел ближе, когда остальные увлеклись своими беседами. Боярин покрутил в руках кружку, словно подбирая слова.

— Помнишь наш первый разговор? — негромко спросил он. — Когда я рассказывал о дедовских байках про времена Империи?

Я кивнул. Конечно, помнил — тогда Руслан говорил о правителях-воинах, которые сами вели людей в бой.

— Думал, таких больше не бывает, — продолжил боярин. — А потом встретил тебя. И понял — бывают. Присяга, которую я принёс… Это не просто формальность была.

Ракитин отпил самогона, поморщился:

— Знаешь, о чём мечтаю? Чтобы ты этих кровопийц из Владимира одолел. Чтобы на троне, наконец, нормальный человек оказался. У которого совесть есть и голова на плечах.

— Вначале их армию разобьём, — уверенно сказал я, — а там возьмёмся за Сабурова.

— С таким войском точно разобьём, — согласился боярин. — Слыхал я, как артиллеристы на учениях отработали!.. Это уже не ополчение — армия. Небольшая, но настоящая.

Он помолчал, затем добавил:

— Дед мой говорил: «Империя пала не от врагов внешних, а от того, что дворяне в Смутное время передрались между собой. Не смогли возвести на престол императора — каждый себя достойнейшим считал, личные амбиции выше общего блага ставил».

— Склочность и жадность губят любое государство, — согласился я.

— Да! А ты не такой, как они! — в голосе Руслана звучал хмель. — Ты за одним столом с нами сидишь, из одного кувшина пьёшь.

— Потому что один человек — это не государство, даже если он архимагистр, — ответил я. — Государство — это община, где важен каждый. Я не смогу сам пахать поля, ковать мечи, лечить раненых и стоять на стенах одновременно. Власть без народа бессмысленна. Мы все нужны друг другу. «Мы все связаны», — с лёгкой тоской я повторил слова матери.

— Вот! — Ракитин ткнул в меня пальцем. — Вот за это и присягнул. Другой бы сказал: «Я вас защищаю, я вам милость оказываю». А ты признаёшь, что нуждаешься в нас так же, как мы в тебе.

Мы помолчали, глядя на собравшихся. Ярослава что-то доказывала Коршунову, размахивая руками. Матвей тихо разговаривал с Крыловом — два молчуна нашли общий язык. Захар подливал всем самогон с невозмутимым видом дворецкого, разливающего коллекционное марочное вино.

— Сабуров не дурак, — внезапно сказал Ракитин. — Он понимает, что проигрывает не тебе — времени. Старый мир уходит. Мир выродившейся знати, которая правит по праву крови, но забыла о долге перед народом. Где беспринципный интриган живёт лучше честного воина. Ты же напоминаешь, что власть — это долг, а не привилегия. И князь будет драться до последнего, потому что в новом мире ему места нет.