Чтение онлайн

— Князь Голицын? — Потёмкин перешёл к следующему.

Московский правитель помедлил, словно взвешивая каждое слово:

— Москва сохраняет нейтралитет. Мы не будем ни одобрять, ни осуждать действия князя Платонова, — он выдержал паузу. — Однако я хотел бы напомнить собравшимся, что князь Платонов спас моего сына из рук похитителей. Любой отец на моём месте понял бы, почему я не могу присоединиться к осуждению человека, вернувшего мне ребёнка.

Формально — нейтралитет. Фактически — Голицын дал понять, что встанет на мою сторону, если дойдёт до прямого конфликта.

— Князь Оболенский?

— Сергиев Посад также сохраняет нейтралитет, — ответил князь. — Добавлю лишь, что князь Платонов однажды спас мой город от прорыва Бездушных. Я не забываю таких вещей.

Ещё один «нейтралитет», который на деле означал отказ присоединяться к коалиции.

Потёмкин продолжал опрос. Один за другим князья высказывались, и картина становилась всё яснее. Вяземский из Арзамаса поддержал меня открыто. Бабичев из Черноречья последовал его примеру. Демидов из Нижнего Новгорода объявил нейтралитет с оговоркой, что «преступники должны нести наказание». Посадник Михаил из Великого Новгорода сослался на традицию невмешательства Бастионов. Тюфякин, Трубецкой, Репнин — все те, с кем я говорил в перерыве — выбрали нейтралитет.

Даже Долгоруков из Рязани, чья сестра состояла в совете Гильдии Целителей, промямлил что-то невнятное о «необходимости дополнительного изучения обстоятельств» вместо прямого осуждения.

Последним взял слово правитель Новосибирского Бастиона.

— Методы князя Платонова… нетипичны, — Светлояров говорил размеренно, взвешивая каждое слово. — Он действует так, будто правила написаны не для него. Это либо гениальность, либо безрассудство. Возможно, и то и другое, — тень усмешки мелькнула на его губах. — Новосибирск не станет осуждать человека за то, что он эффективен. Что касается аннексии… — он сделал паузу, — время покажет, способен ли Прохор Игнатьевич удержать завоёванное. История полна примеров тех, кто откусил больше, чем мог проглотить. Ради интереса я поддержу князя Платонова.

Когда последний голос отзвучал, Потёмкин подвёл итог. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы барабанили по столу чуть быстрее обычного.

— Итак. Четыре голоса за осуждение. Четыре — за поддержку. Остальные — воздержались от голосования.

Он помолчал и почти выплюнул сквозь сжатые зубы:

— Единой позиции Содружества по данному вопросу не сформировано.

Это означало поражение коалиции. Они надеялись получить большинство, коллективное осуждение, которое можно было бы использовать как рычаг давления. Вместо этого получили раскол и демонстрацию собственной слабости.

Шереметьев побагровел. Щербатов нервно теребил воротник. Вадбольский смотрел в сторону, избегая встречаться со мной взглядом. Только Потёмкин сохранял невозмутимую маску, хотя и он понимал: общими силами надавить на меня не получится. Открытой войны никто не хочет — слишком высоки ставки, слишком непредсказуем исход.

— Совет завершён, — Голицын позволил себе едва заметную усмешку. — Каждое княжество вольно определять свою позицию самостоятельно.

Экраны начали гаснуть один за другим. Я откинулся на спинку стула, позволив себе короткий момент удовлетворения.

Дипломатическая победа. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо врагов остались в изоляции, без поддержки, которую так рассчитывали получить.

Завтра будет штурм. А сегодня — сегодня я выиграл битву без единого выстрела.

Муромские стены в лучах закатного солнца казались выше, чем были на самом деле. Я стоял на холме в трёх километрах от города, изучая укрепления в бинокль, и отмечал каждую деталь обороны.

Три кольца стен, каждое выше предыдущего. Защитные чары мерцали на внешних стенах бледно-голубым свечением, видимом лишь моим внутренним зрением. Искусная работа, возможно, ровесница самого Мурома. Энергетические узоры проступали отчётливее — сложное плетение из нескольких десятков слоёв, каждый из которых усиливал предыдущий. Работа древних мастеров, знавших своё дело.

— Ваша Светлость, — Буйносов подошёл сзади, его шаги на примятой траве я услышал задолго до того, как он заговорил, — артиллерия развёрнута, пехота заняла позиции. Мы готовы.

Я обернулся. Генерал выглядел усталым, однако в глазах его читалась спокойная уверенность человека, сделавшего всё, что от него требовалось.

— Отправьте парламентёра, — приказал я. — Передайте коменданту: я даю ему час на размышления. Пусть откроет ворота и выдаст Терехова. Всем, кто сложит оружие добровольно, гарантирую жизнь и свободу.

Буйносов кивнул и ушёл отдавать распоряжения. Я вернулся к созерцанию городских стен, размышляя о предстоящем штурме.

После совета князей исход событий для Терехова был предрешён. Коалиция рассыпалась, не успев сформироваться. Четверо инициаторов остались в изоляции, без поддержки, которую рассчитывали получить. Содружество не смогло выработать единую позицию, а это означало, что формально никто не мог помешать мне взять Муром. Политическая битва выиграна. Оставалась военная.

Парламентёр вернулся через сорок минут с ответом, который меня порядком удивил.

— Комендант отказывается, — доложил боец, стряхивая пыль с униформы. — Говорит, что князь Терехов пригрозил казнить семьи всех, кто откроет ворота. У многих офицеров гарнизона родственники живут в городе.

Я молча принял эту информацию. Терехов загнал себя в угол и теперь удерживал город единственным оставшимся ему инструментом — страхом. Послание Овчинникова с условиями капитуляции наверняка уже дошло до муромских бояр, и многие из них охотно приняли бы мои условия. Однако страх за близких оказался сильнее здравого смысла.

— Что-нибудь ещё?

Солдат замялся:

— Комендант просил передать… дословно: «Владимирский князь может штурмовать город хоть завтра. Мы будем защищаться до последнего человека».

Пустые слова. Гарнизон в триста человек против моей армии не продержится и часа. Комендант это понимал, понимал и Терехов. Весь этот спектакль с угрозами семьям был попыткой выиграть время — для чего, я пока не знал. Возможно, муромский князь надеялся на помощь со стороны, возможно, просто оттягивал неизбежное. Это не имело значения.

— Передайте командирам: штурм завтра на рассвете, — сказал я. — А сейчас мне нужно несколько часов покоя.

Я вернулся в командный шатёр и опустился на походный коврик, скрестив ноги. Закрыв глаза, я позволил сознанию погрузиться в привычную медитативную тишину. Дыхание замедлилось, посторонние мысли отступили. Где-то на периферии восприятия ощущались тысячи металлических предметов — оружие моих солдат, доспехи, подковы лошадей, орудийные стволы. Фоновое чувство металломанта, ставшее второй натурой после достижения ранга.