Чтение онлайн

Вот только теперь они включились.

Одновременно с этим пролом начал закрываться.

Из пазов в стене, по обе стороны от бреши, поползли аварийные бронещиты — массивные стальные плиты на роликовых направляющих, рассчитанные именно на этот случай. Инженеры, модернизорвавшие Бастион, думали о том, что стена может быть пробита, и заложили в конструкцию ответ. Плиты двигались медленно, с натугой накопившейся за десятилетия ржавчины в пазах, но двигались, и штурмовые группы, уже выдвинувшиеся к пролому, замерли перед смыкающимся металлом.

— Назад, — передал я через амулет раньше, чем сам осознал, что уже принял решение. — Всем назад, мать вашу! Федот — уводи гвардию!

Башенки открыли огонь.

Первый залп ударил по скоплению пехоты у пролома — туда, где секунду назад стояли штурмовые тройки. Маготехнические снаряды оставляли за собой короткие светящиеся росчерки, и каждый из них нёс в себе рунное усиление, утраивавшее пробивную силу пороховой основы. Точность механических прицелов не зависела ни от усталости стрелка, ни от темноты: прожекторы освещали пространство, как плац в полдень. Я успел поставить барьер — широкий, плоский щит из гранита, тянувшийся вдоль позиций ближайших рот, — и первые снаряды разбились о него, разбрасывая искры. Следом подхватили маги: геоманты вздымали из земли каменные гребни высотой в рост человека, криоманты выгоняли ледяные стены, перекрывавшие сектора обстрела. Тройки работали внахлёст, закрывая отступающих.

Воинская связь захлестнула всех разом.

Я чувствовал каждое подразделение одновременно — не мысли, не слова, а состояние, как слышат собственный пульс: где ровно и сильно, где сбивается, где начинает частить от страха. Гвардейцы Федота отступали дисциплинированно, прикрывая друг друга, и их фон в связи оставался плотным, холодным, без паники. Основные полки тоже держались — командиры тянули людей назад короткими, чёткими командами, и движение шло правильно, рота за ротой.

Хуже всего обстояло с белорусами Данилы на правом фланге: там не хватало магов, и когда башенки на восточном участке довернули платформы, несколько рот попали под фланговый огонь раньше, чем успели отреагировать. Я почувствовал острый, жгучий всплеск в связи — замешательство, переходящее в страх.

Корсак среагировал первым. Гидромант сформировал стену воды в десяток метров высотой и мгновенно заморозил её — толстый мутный лёд лёг поперёк линии огня, принимая снаряды, которые уверенно дробили его, пока не пробивая насквозь. Грабовский добавил земляной вал с вывороченными корнями, дав укрытие тем, кто ещё оставался на открытом пространстве. Этого хватило, чтобы Данила начал отводить своих.

На левом фланге началась паника.

Я почувствовал её по связи прежде, чем она стала видна: несколько сотен ополченцев, не имевших над собой опытных командиров, сломались под перекрёстным огнём и начали бежать бессистемно, отталкивая друг друга. Паника распространялась быстро, как огонь по сухой траве, — она уже перекидывалась на соседние роты. Я вытянул из резерва несколько сотен капель и вогнал Императорскую волю в связь целенаправленно, не по всей армии, а именно туда, в тот клубок страха и беспорядочного движения. Не приказ — стержень. Что-то, что встаёт поперёк животного ужаса и не даёт ему поглотить человека целиком. Ощущение было странным: как будто я сжал чужую руку в темноте и почувствовал, как пальцы перестают дрожать. Паника угасла. Люди начали приходить в себя, оглядываться на командиров и двигаться назад уже с пониманием, куда именно ставят ноги и кто стоит на их пути.

Армия отступала. Методично, рота за ротой, под прикрытием барьеров и дымовых шашек, которые бойцы швыряли по всему полю боя, создавая хоть какую-то завесу от прожекторов. Башенки продолжали работать, и каждый залп находил щели в наших заслонах, и Воинская связь не замолкала — убитые, раненые, контуженные, выбитые из строя взрывной волной. Я не считал, сколько их было, потому что сейчас это не имело значения: армия двигалась, армия держала порядок, и пока она двигалась организованно, она была цела.

Последнее, что мне оставалось сделать, это дать отступающим время.

Одновременно с командой на отход я уже черпал в себе энергию. Ощущал пласты грунта под подошвами, арматуру в обломках вывороченного бетона вокруг, скальную породу под метровым слоем земли. Горная цитадель требовала сосредоточения, которого у меня почти не осталось, но задача была проще, чем возведение башни, погубившей Крамского: не высота, а банальная стена. И стена встанет.

Земля перед отступающими рядами вздыбилась разом на протяжении полусотни метров — не трещиной, не медленным вспучиванием, а единым резким выдохом, будто что-то огромное с силой толкнуло грунт снизу вверх. Из разломанной почвы выстрелили каменные секции, вырывая за собой пласты глины, корни, валуны с глубины, куда обычный человек не докопался бы и за день работы. Они вставали в дугу, смыкались друг с другом с тяжёлым утробным грохотом и продолжали расти — сантиметр за секундой, пока заслон не достиг четырёх метров в высоту. Дуга загибалась козырьком в сторону отступающих, нависая над ними и закрывая в первую очередь от огня с башенок. Грубый заслон, с выпирающими рёбрами необработанного камня и пластами спрессованной земли между глыбами, двигался вместе с армией — медленно, с глухим скрежетом ворочающегося камня, но двигался, не давая башенкам перенацелиться. Именно это и было главным: не высота и не масса, а то, что стена не стояла на месте, а шла следом, как щит в руке великана. Башенки крошили верхний край снарядами, выбивая куски размером с голову, однако заслон оседал медленно, поглощая удар за ударом, пока армия уходила в темноту.

Данила проходил мимо меня, уводя последних своих. Лицо у него было каменным, лишённым выражения, как у человека, который загнал всё внутрь и запер на несколько засовов, чтобы не мешало делу. Серебряная фибула поблёскивала на груди в белом свете прожекторов.

Ленский командовал эвакуацией раненых с другого фланга. Его голос доносился через амулет ровно и методично, без лишних слов: носилки сюда, целителей туда.

Когда последняя рота прошла за линию заслона, я отпустил Горную цитадель и отошёл следом. Каменная дуга осыпалась, и от неё осталась груда щебня. Меня это больше не касалось.

Армия откатилась и встала на безопасном расстоянии.

Воинская связь подсвечивала мне состояние людей: потрёпанная армия, измотанная, с потерями, которые ещё предстояло посчитать, но цела. Не разбита, не рассыпана, не потеряна в темноте. Если бы я с магами не успел с барьерами, если бы Корсак промедлил с ледяной стеной, если бы паника на левом фланге перекинулась на соседние подразделения, сейчас вместо организованного отхода я считал бы горы трупов у стен. Хуже всего досталось белорусам, и их фон в связи нёс горькую тяжесть, которую не спутаешь ни с чем. Потери среди соратников, которых знаешь по имени.

Бастион стоял за нашими спинами, залитый светом прожекторов, живой и работающий. Трубы над цехами выбрасывали пар в ночное небо, рунные контуры пульсировали ровно и мощно, башенки неспешно возвращались в исходное положение. Пролом в северо-западной стене был накрепко заперт за бронещитами.

Доклады шли один за другим, и Дитрих принимал их, не отрываясь от карты.

Бирман вышел на связь первым — голос инженера через амулет звучал ровно, без лишних слов, профессиональная сухость человека, привыкшего докладывать по существу: третья генераторная секция вышла на штатный режим, давление в паровых магистралях стабилизировалось, расчётная мощность подтверждена. Четыре года подземной работы выражались теперь в одной короткой фразе, и маршал принял её именно так, как факт, а не как повод для эмоций.

Зиглер вошёл в командный блок сам, не стал передавать отчёт через амулет. Комтур был сдержан, как всегда, только в глазах читалось то, что он не стал бы произносить вслух: облегчение человека, годами ждавшего подтверждения, что он сделал ставку на выигрышную сторону.

— Люди на всех орудийных платформах, — сообщил он. — Огонь ведётся штатно. Восемнадцать из двадцати четырёх позиций функционируют, две требуют технического обслуживания, Бирман уже направил к ним своих. Прожекторная сеть на семидесяти процентах мощности, пространство перед стенами освещено полностью.