Чтение онлайн

— Аварийные щиты?

— Пролом запечатан.

Дитрих кивнул и отметил на карте. Люди на башенках — его доверенные люди, расставленные туда заранее, рыцари-модернисты, которых он годами подбирал и готовил к этому часу. Рядом с каждым стоял кто-то из команды Бирмана, готовый подсказать с механикой прицела, но подсказки, судя по докладу, почти не требовались: принцип «навести на цель и нажать спуск» оказался проще боевого заклинания.

Рунные контуры по всему периметру перешли на генераторное питание — маги, простоявшие часами в рунном контуре и растратившие резервы на поддержание барьеров, теперь могли отойти и восстановиться. Это само по себе стоило немало.

Тепловым зрением маршал видел, как армия Платонова откатывается от стен. Организованно, рота за ротой, под прикрытием каменных заслонов и дымовых завес. Башенки вели огонь методично, долбя по укрытиям и задерживая отход, однако противник уже миновал зону прямого поражения и уходил в темноту, туда, куда не дотягивались прожекторы. Через несколько минут его поглотила ночь.

Бастион выстоял.

Дитрих не позволил себе ни секунды удовлетворения, потому что понимал: произошедшей ночью не закончилось ничего, кроме одного неудавшегося штурма. Платонов отступил, но не был разбит. Армия ушла относительно целой. К рассвету у противника появится новый план, а к нему самому прибавятся проблемы, о которых он уже знал и которые ждать не заставили.

Дверь командного блока распахнулась без стука, с грохотом врезавшись в стену.

Рейнхольд вошёл быстро, почти на грани бега. Такой вид бывает у людей, когда эмоции ищут выход в движении. Лицо у капитана побелело — не от страха, а от плотной, кипящей ярости, которая выдавливает из человека всё остальное. Рассечённая скула, полученная в бою у монастыря, ещё не зажила, и кожа вокруг раны натянулась, когда он сжал зубы.

— Маршал! — прорычал он, и в этом единственном слове уместилось всё, что последует за ним.

Зиглер чуть сдвинулся в сторону — незаметно, но Дитрих это засёк. Гольшанский, стоявший у стены с амулетом в руке, опустил его и повернулся.

— Вы включили машины! — процедил Рейнхольд. — Оживили чёртову скверну. Своими руками, в стенах Бастиона, который Гранд-командор защищал ценой жизни. Он умер за чистоту Ордена, а вы растоптали его память всего через несколько суток!

Дитрих отложил карандаш на карту.

— Конрад умер, — сказал он спокойно, — потому что его доктрина не остановила ни одного снаряда. Стена была пробита. К рассвету Бастион пал бы и оказался в руках Платонова. Всё, что я сделал этой ночью, это сохранил шестьсот жизней, которые иначе к утру превратились бы в трупы во дворах занятой врагом крепости. Если вы полагаете, что это предательство памяти Конрада, то у нас с вами разные представления о том, что следует хранить.

— Вы не имели права!

— У меня были все права, — ответил маршал с той же интонацией, без повышения тона. — Я Маршал Ордена, Бастион в осаде, Гранд-Командора нет в живых. Право принять решение было именно моим, капитан.

Рейнхольд шагнул вперёд. Кулак, которым он двинулся, уже тянул в себя резерв — маршал видел это внутренним зрением, видел, как разогревается плоть от прохождения энергии по сосудам, как меняется тепловой контур руки. Удар с магическим усилением, направленный человеком в состоянии аффекта, мог причинить реальный ущерб даже Магистру.

Зиглер перехватил руку раньше, чем кулак прошёл половину расстояния. Захват был профессиональным, без лишних движений — запястье зафиксировано, плечевой сустав выкручен до болевого предела. Рейнхольд дёрнулся, но вырваться не смог.

Гольшанский молча встал между капитаном и столом с картой. Польский комтур был крупнее Рейнхольда и стоял так, как стоят люди, привыкшие к тому, что их присутствие само по себе является весомым аргументом.

Фон Зиверт, до этого момента неподвижно стоявший у стены с выражением человека, тщательно обдумывающего слова, произнёс сухо:

— Маршал прав. При сохранении прежней ситуации Орден не выстоял бы. Это логика, а не богословие.

Рейнхольд сверлил взглядом Дитриха поверх плеча Гольшанского. В глазах у него засело то выражение, которое маршал уже видел сегодня ночью. Уже тогда, когда не разрешил наносить удар по Платонову. Это выражение он узнавал. Человек принял решение, и принятое решение лежало за пределами того, что поддавалось убеждению.

— Разоружить, — сказал Дитрих. — Капитана и тех, кто разделяет его позицию. Разместить в кельях третьего уровня под охраной людей Зиглера. Без насилия, если они не будут сопротивляться.

Зиглер кивнул и передал команду через амулет.

Рейнхольд не сопротивлялся. Он позволил снять с себя оружие с видом человека, которому всё это безразлично, потому что назад пути нет. Его вывели. Уже в дверях, не оборачиваясь, он бросил через плечо:

— Хорошо, что Конрад не дожил до этого дня. Не увидел, как его преемник и ученик растоптал всё, чему тот посвятил свою жизнь.

Дитрих не ответил.

Зиглер что-то спросил, кажется, о юго-восточного участке контура. Маршал не сразу услышал. Что-то сжалось в груди, неприятно, коротко, как бывает, когда неосторожные слова задевают нечто хрупкое. Конрад был неправ. В доктрине, в методах, в том, куда вёл Орден. Неправ последовательно и непоправимо, и именно это привело его к гибели. Дитрих знал это с семнадцати лет и ни разу не поменял свою точку зрения. Только вот знание никогда не мешало ему видеть другое: что Конрад был одним из немногих людей, в которых не было ни грамма притворства. Ни расчёта, ни двойного дна, ни слов, за которыми прячется иной смысл. Он верил в каждое произнесённое слово, и это была редкость, которую Дитрих умел ценить, даже когда слова были ошибочными.

А самое главное, именно фон Штауфен в своё время увидел в безродном ливонском мальчишке не рядового послушника, а человека, заслуживающего большего. Именно он подписал представление на маршальский жезл, когда половина орденского совета считала Дитриха слишком молодым и слишком резким. Говорил с ним так, как не говорил собственный отец, как с равным, как с преемником, которому можно доверить будущее.

Фон Ланцберг напряг желваки, выдохнул и провёл ладонью по краю стола, выравнивая карту, и поднял взгляд на Зиглера.

— Повторите вопрос…

Дитрих обвёл взглядом командный блок. Несколько рыцарей стояли у стен, глядя туда, куда глядят люди, не желающие ни возражать, ни соглашаться открыто. Кто-то из них принял произошедшее как правильное. Большинство — как неизбежное, что в данных обстоятельствах было достаточно. Живые редко спорят с тем, что их только что спасло от смерти.

Вскоре пришёл доклад об аресте ещё семерых — тех, кого люди Зиглера уже держали под наблюдением с момента запуска генераторов. Восемь человек из шестисот, решивших, что вера важнее жизни, или, по крайней мере, важнее чужих жизней.

Остальные молчали.

Ночь после отступления тянулась медленно.

Я сидел у раскладного стола в командирском шатре, слушал Ленского и смотрел на цифры, которые полковник выкладывал передо мной одну за другой. Только в моём корпусе убитых пятьдесят семь человек, раненых сто тридцать девять, а контуженных около шестидесяти. Потери белорусов на фланге были ещё сильнее. Артиллерийский боекомплект на две трети израсходован.

Ленский докладывал ровно, без интонаций, голосом человека, научившегося отделять цифры от их содержания, иначе долго не продержишься. Я слушал и не перебивал. Потери были ощутимыми, но не катастрофическими. Армия устала, получила по зубам и отошла, сохранив порядок. Хуже всего пришлось ребятам Данилы, и это я чувствовал через Воинскую связь даже сейчас — тупой, горький осадок там, где ещё несколько часов назад горела нетерпеливая злость.