Чтение онлайн

Среди гостей Полина успела заметить знакомые лица. Прохор и Ярослава сидели в первом ряду справа. Князь Платонов в сером костюме, Ярослава в светлом платье с высоким воротником, а на её руках спал маленький Михаил. Василиса уже заняла своё место рядом с Сигурдом. Анфиса тихо скользнула на скамью рядом с Гаврилой, который с непривычным галстуком выглядел так, будто его душили, и постоянно оттягивал узел пальцем. Альбинони сиял рядом с Варварой Уваровой и уже что-то энергично шептал ей на ухо, жестикулируя свободной рукой. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва сидели тихо, плечом к плечу. Борис, Федот, Захар. На карнизе собора, если задрать голову, можно было разглядеть чёрный силуэт ворона, нахохлившегося с видом существа, уставшего от человеческих церемоний.

Германн довёл Полину до алтаря. Тимур повернулся, и она увидела его лицо целиком: скуластое, серьёзное, с зачёсанными назад волосами и смуглой кожей. Новый костюм сидел на нём безупречно: тёмная тройка с жилеткой, белая рубашка, блестящие запонки, никаких лишних деталей. Глаза были тёплыми и незащищёнными. Такими она видела их дважды в жизни: когда он впервые её поцеловал, и когда делал предложение. Сейчас был третий раз.

Отец задержал ладонь дочери на секунду дольше, чем требовалось. Наклонился к уху и шепнул:

— Будь счастлива, Полли.

Голос у него был сиплым, и девушка, подняв глаза, увидела, как блестит влага на его ресницах. Германн попытался улыбнуться и не вполне справился: уголки губ дёрнулись вверх и тут же опали, и вместо улыбки получилось выражение человека, который изо всех сил старается не расплакаться на глазах у трёхсот гостей. Полина сжала его пальцы, и в этом коротком пожатии было всё, что она не могла произнести вслух: старая, привычная обида за годы молчания, когда он отводил глаза, пока мать кричала. И принятие этой обиды, выросшее из понимания, что отец любил как умел, а умел он плохо. Сегодня он довёл её до конца и не отступил. Этого было достаточно.

Германн выпустил руку дочери и отошёл на шаг. В его глазах стояла гордость, которую он не смог бы выразить словами.

Тимур принял её руку. Пальцы были сухими и крепкими, хватка уверенной.

Священник начал обряд. Полина слушала слова венчания, и собор вокруг неё казался одновременно огромным и камерным: голос священника отражался от сводов, свечи покачивались, и солнечный свет медленно перемещался по полу, как живое существо.

Тимур надел кольцо ей на палец уверенным движением, без дрожи, без заминки. Полина отметила это и мысленно улыбнулась: в этом был весь Черкасский. Если решил, то действовал без колебаний.

Когда священник произнёс слова о клятве верности, Тимур чуть наклонился к ней и сказал тихо, так что услышала только она:

«За тобой я бы прыгнул хоть сто раз».

Полина улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки пришли, несмотря на обещание не реветь.

Банкет развернулся в парадном зале Костромского кремля. Высокие потолки с лепниной, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрустальные бокалы, вазы с пионами и ландышами. Музыканты играли что-то негромкое и торжественное. Гости рассаживались, переговаривались, звенели приборами.

Прохор поднялся первым, когда подошло время тостов. Встал, держа бокал в руке, и зал притих. Полина заметила, как несколько гостей непроизвольно выпрямились: князь имел такой эффект на людей.

— Я знаю Полину с тех пор, когда она свалилась мне на голову с дорожным саквояжем и заявлением, что сбежала от матери, — с тёплой улыбкой произнёс Прохор. — У неё не было ни плана, ни денег, ни малейшего представления о том, куда она попала. Зато было упрямство, от которого у меня до сих пор дёргается глаз. С тех пор она лечила людей, учила крестьянских детей грамоте, строила каналы и сделала то, что профессиональные целители считали невозможным. Тимур, ты получил человека, который умеет расти там, где другие ломаются. Береги её. Она этого заслуживает.

Зал поднял бокалы, зазвучали крики «Горько!».

Альбинони встал следующим, и по тому, как он откашлялся и расправил плечи, Полина поняла, что речь будет длинной.

— Дорогие друзья! — начал итальянец, и его голос разнёсся по залу с театральной мощью, заставив ближайших гостей вздрогнуть. — Позвольте мне сказать… нет, позвольте мне рассказать, потому что это история, которую вы должны услышать. История о любви, о науке и немного о… как это по-русски… follia… безумии! Да, безумии!

Он повернулся к новобрачным и воздел бокал.

— Многие из вас думают, что эта свадьба случилась, потому что молодой человек с горячим сердцем сделал предложение прекрасной девушке. И вы правы. Разумеется, правы. Любовь, чувства, всё это прекрасно. Я итальянец, я понимаю любовь лучше, чем кто-либо в этом зале, поверьте мне на слово.

Зал начал улыбаться. Варвара Уварова рядом с Альбинони прикрыла лицо ладонью, но плечи её подрагивали от смеха.

— Я хочу сказать вот что, — продолжил Джованни, и голос его изменился, стал тише и серьёзнее, хотя глаза по-прежнему блестели. — Полгода назад эта прекрасная девушка пришла ко мне и сказала, что хочет провести операцию, о которой до этого никто не мог и помыслить. Если бы не она, матери невесты не было бы сегодня в этом зале. И я горжусь тем, что смог оказать ей скромную помощь. Совсем немного, самую малость, — он показал пальцами крохотный зазор.

— Скромную?.. — переспросила Варвара негромко, но отчётливо.

— Эту свадьбу спасла вот эта девушка, — продолжил итальянец, игнорируя подначку, — которая не остановилась, когда любой нормальный человек остановился бы. Cin cin! За науку! За гениальных врачей! За Полину, за Тимура и за то, что любовь иногда упрямее и сильнее, чем болезни!

Зал рассмеялся и выпил. Полина покачала головой, улыбаясь. Альбинони был невозможен, невыносим и совершенно незаменим.

Вечер тёк дальше. Тосты сменялись разговорами, разговоры переходили в смех, музыканты заиграли что-то танцевальное. Полина переходила от стола к столу, принимала поздравления, обнималась с Василисой, выслушивала от Захара сбивчивые пожелания, который тот начал трижды и трижды запнулся. Борис молча поклонился ей и кивнул Тимуру с выражением молчаливого уважения.

В какой-то момент, возвращаясь от дальнего стола, Полина заметила то, что заставило её остановиться. Лидия стояла в стороне от веселья, у высокого окна с видом на кремлёвский двор, и тихо разговаривала с Анфисой. Менталистка слушала внимательно, чуть наклонив голову, и кивала. Полина не могла расслышать слов, но видела выражение лица матери: сосредоточенное, с незнакомым оттенком мягкости, который появился лишь после операции. Лидия не командовала и не поучала. Она спрашивала. Анфиса отвечала что-то, и мать кивнула, опустив глаза.

Невеста стояла поодаль и смотрела на эту картину. Это была новая Лидия Белозёрова. Или старая, та, которая выбирала с дочерью книги и обсуждала литературу, до того как опухоль сожрала её изнутри.

Ближе к концу вечера Полина заметила ещё одну сцену. Лидия подошла к Прохору. Короткий разговор, не больше минуты. Оба стояли у колонны, и Полина видела, как мать что-то произнесла, глядя Прохору в лицо. Князь Платонов слегка наклонил голову, ответил коротко. Они разошлись в разные стороны, как в море корабли.