Чтение онлайн

Новосибирский князь опустил взгляд на свои руки, лежащие на перилах. Пальцы подрагивали, еле заметно, но это не укрылось от моих глаз.

— Я не знаю, есть ли такая же закладка у меня, — сказал он. — Или у кого-то из моих людей. Или в ком-то, кто делит со мной постель. Я не менталист, Прохор Игнатьевич. Я не в состоянии это проверить. И предпочёл бы вовсе не проверять на собственном опыте.

Серые глаза Артура встретились с моими.

— Именно поэтому я не вынес информацию на совещание. Если кукловод из Детройта смог дотянуться до Потёмкина в Смоленске, значит, у него есть агенты в Содружестве. Я не хочу, чтобы моё имя оказалось ассоциировано с расследованием раньше, чем появятся результаты. Предпочитаю передать данные тому, кто справится с проблемой, и отойти в сторону. Я, в отличие от вас, себя великим воином и полководцем не считаю.

Логика была стройной. Каждый элемент складывался в следующий. Я позволил тишине повиснуть между нами, давая ей набрать вес.

— Тогда зачем рассказывать вообще? Могли бы промолчать и жить себе спокойно.

Светлояров качнул головой.

— Молчать ещё опаснее. Кукловод уже продемонстрировал, что готов убирать инструменты, ставшие ненужными. Потёмкин был полезен, пока не стал обузой. Я — владелец Эфирнета, через который идёт половина мировых коммуникаций. Если кукловод решит, что я знаю слишком много, или стану неудобен, или просто попаду под подозрение, меня уберут так же тихо. Молчание — не защита, лишь отсрочка.

Он повернулся ко мне, и в голосе появилась сухая деловитость, которую я слышал у него при обсуждении условий продажи кристалла Эссенции из Кощея.

— А вы — единственный человек, которого я видел в деле. Который побеждал могущественных врагов на дуэлях и полях брани. Который разнёс Гильдию Целителей. Который пришёл сегодня в зал и заставил одиннадцать правителей проголосовать так, как ему было нужно. Я перечисляю факты, а не комплименты. Если кто-то может размотать этот клубок и дотянуться до человека в Детройте, это вы. Не комиссия, не рабочая группа, не Меровинг с его пустопорожними арбитражами.

Артур выпрямился и убрал руки за спину, приняв прежнюю позу.

— Я не прошу союза, не предлагаю сделку и не жду благодарности. Я делаю ставку на того, кто с наибольшей вероятностью решит проблему, потому что, будучи нерешённой, она угрожает в том числе и мне.

Я молчал, глядя на воду Волхова. Баржа с зерном уже прошла мимо и удалялась к Торговой стороне, оставляя за кормой мутноватый след. Мысли выстраивались в привычную последовательность, отфильтровывая шум от сигнала.

Информация была конкретной и проверяемой. Коршунов сможет независимо пробить след по компонентам дронов. Если Детройт действительно стоит в конце цепочки, разведка это подтвердит или опровергнет. Страх Светлоярова выглядел обоснованным — после услышанного в зале любой здравомыслящий человек задумался бы о собственной безопасности. Логика его действий тоже выдерживала проверку: молчать опаснее, чем действовать, и ставка на сильнейшего — разумный ход для человека, который сам не боец.

Светлояров уже трижды давал мне информацию, которая оказывалась правдивой. Предупреждение о зашифрованной переписке перед терактами Терехова в Угрюме позволило подготовиться к удару. Во время войны с Шереметьевым и Щербатовым он сообщил о появлении в Эфирнете тысяч боевых дронов, хоть и опоздал к тому моменту. Данные о закрытом совещании Бастионов, на котором Потёмкин продавливал экономическую блокаду, пришли вовремя и совпали с тем, что позже подтвердил Голицын по своим каналам. Человек, который дважды предупредил тебя об опасности и оба раза оказался прав, заслуживал того, чтобы к его словам отнеслись серьёзно.

Принимать информацию и перепроверять её я бы стал от кого угодно. Габсбурга, Посадника, даже Голицына. Не из недоверия к конкретному человеку, а из намертво вбитой в меня привычки: любые данные требуют независимого подтверждения, прежде чем на их основе принимаются стратегические решения.

— Благодарю за откровенность, Артур Сергеевич, — произнёс я. — Я изучу ваши данные.

Собеседник кивнул. Щёлкнул пальцами, и звуки Новгорода хлынули обратно: скрип канатов на причалах, далёкий колокольный звон с Софийской стороны, разноголосый гомон набережной, ветер, ударивший в лицо запахом речной воды. Заклинание растворилось мгновенно, и галерея снова стала частью живого города.

— Приятного вечера, Прохор Игнатьевич, — сказал Светлояров, и лёгкая обтекаемость вернулась в его голос.

Он развернулся и пошёл по галерее, аккуратно ступая по каменным плитам. Фигура новосибирского князя удалялась в сторону северного крыла, и ветер с реки трепал полы его пиджака. На полпути он поравнялся с двумя мужчинами из своей свиты, стоявшими у дальней арки, и те, не обменявшись с ним ни словом, молча пристроились по бокам.

Я смотрел ему вслед, пока все трое не скрылись за поворотом. Перила под ладонями были шершавыми и прохладными.

Коршунов получит задание сегодня вечером. Если следы ведут в Детройт, Родион это найдёт. Если не ведут, тоже.

Литейный двор «Северной мануфактуры» занимал шесть гектаров возле набережной, и ночью превращался в лабиринт из труб, козловых кранов и штабелей металлических болванок, освещённый редкими фонарями. Белый свет ложился пятнами на мокрый бетон, оставляя между пятнами густые провалы темноты, в которых можно было спрятать роту солдат. Эдуард Бриссон-Мигизи бежал через эту темноту, и лёгкие горели так, что каждый вдох отдавался хрипом.

Он свернул за угол разливочного цеха и прижался спиной к кирпичной стене, пытаясь унять дыхание. Воздух пах окалиной, машинным маслом и горячим металлом. Где-то слева, за рядом опрокинутых тиглей, гудела печь второй смены, и оранжевое зарево пульсировало в проёме ворот, отбрасывая на стены дрожащие тени. Бриссон прислушался. Шаги. Двое, может, трое. Размеренные, неторопливые, как у людей, которые знают, что добыча никуда не денется.

Проходная была в трёхстах метрах. Охрана, турникет, сенсоры, люди. Триста метров по открытому пространству мимо складских ангаров и погрузочной площадки. Бриссон оценил расстояние и понял, что не добежит. Ему было сорок семь лет, он курил с двадцати, а последний раз бегал, по-настоящему бегал, не трусцой до работы, лет пятнадцать назад. Он был инженером-калибровщиком, специалистом по рунным контурам генераторов третьего поколения, а не бойцом. Руки, привыкшие к микрометру и паяльной лупе, тряслись так, что он не смог бы расстегнуть карман куртки.

Шаги приблизились. Бриссон оттолкнулся от стены и побежал снова, уже не прячась, не пригибаясь. Просто вперёд, к проходной, к свету. Через пять секунд он понял, что ошибся поворотом: вместо прохода между ангарами открылся тупик, заставленный бочками с охлаждающей жидкостью. Развернулся. На выходе из тупика стояли двое: силуэты на фоне жёлтого фонаря, оба в рабочих комбинезонах, и от этого спокойного, будничного вида сделалось холодно в животе.

Эдуард открыл рот и закричал. Не по-французски, хотя говорил на этом языке всю жизнь, думал на нём, писал на нём свои отчёты и технические спецификации. Слова, вырвавшиеся из горла, были на анишинаабемовин — языке бабки, которая пела ему колыбельные в детстве и научила считать до десяти, прежде чем он выучил французские числа. Проклятие. Старое, хриплое, со свистящими согласными, которых нет ни в одном европейском языке. Бриссон сам не знал, что помнит эти слова. Они выскочили откуда-то из глубины, минуя рассудок.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Второй — в висок, коротким тяжёлым предметом, обёрнутым в ткань, чтобы не оставлять характерных ран. Бриссон упал на колени, потом лицом на бетон. Мир дёрнулся и поплыл. Последнее, что он увидел, было оранжевое зарево печи, мерцающее в проёме ворот.

Двое работали быстро и без лишних слов. Подхватили тело под руки, протащили к технологическому мостику над разливочным ковшом. Ковш стоял наклонённый, с остатками расплава на стенках, и корка шлака ещё светилась тусклым красным. Младший выломал секцию перил на мостике, расшатав крепёжные болты монтировкой так, чтобы металл выглядел «уставшим», а не срезанным. Затем оба перетащили тело наверх и перекинули через край мостика. Бриссон упал на бок, перевалился через закраину ковша и застрял: верхняя половина туловища и голова ушли в ещё горячий шлак, а ноги и таз остались снаружи, повиснув на краю. Запахло палёным.