Чтение онлайн

Живая броня вкупе с повышенной прочностью магов безусловно спасли мне жизнь, и на этом хорошие новости заканчивались. Я лежал в куче битого кирпича и не мог вдохнуть. Совсем. Лёгкие отказывались работать, как будто кто-то забил их мокрой тряпкой, и первые несколько секунд я просто хватал ртом воздух, который не проникал дальше горла. Потом грудную клетку пронзило болью настолько острой, что перед глазами побелело, и я понял масштаб: три ребра слева, может четыре, потому что при каждом вдохе острые концы тёрлись друг о друга с мокрым хрустом; правое плечо вывернуто из сустава, и каждая попытка вдохнуть заканчивалась рваным хрипом.

Кираса из Сумеречной стали, накрытая сверху титановым слоем, оказалась вогнута внутрь ударами о стены, она давила на грудь и спину, и Живая броня не смогла сходу выправить деформацию, потому что для этого требовалась сила, а та уходила на то, чтобы удерживать сломанные рёбра от смещения.

Железная кровь включилась с опозданием в полсекунды, и я ощутил, как по венам побежал знакомый холодок металлических частиц, добираясь до повреждений. Боль не исчезла, но отодвинулась, как если бы кто-то убавил громкость, и мир перестал вращаться. Сустав встал на своё место, позволяя пошевелить рукой, сломанные рёбра стянуло изнутри тонким каркасом из титановой паутины, не срастив кость, но зафиксировав обломки, чтобы те не пропороли лёгкое. Рассечённую кожу на груди и спине затянуло металлическими швами, и кровотечение остановилось. Не исцеление, а аварийная заплатка, рассчитанная на то, чтобы боец дотянул до конца боя.

Рот был полон крови, тёплой и солёной, и, убрав металл с лица, я сплюнул на землю тёмный сгусток с осколком зуба. Упёрся ладонью в обломок стены и заставил себя подняться. Колени подломились, я упал на одно, поднялся снова. Мир вокруг гудел и качался, а от удаляющегося Хлада меня отделяло три квартала. Немыслимо много в моём текущем состоянии, ведь тварь вскоре доберётся до госпиталя и штаба. Бежать я не мог, ноги не держали, поэтому нащупал металломантией ближайшую стальную балку, торчащую из пролома, оттолкнулся от неё и взлетел. Прыжок-левитация, рваный, кривой, с дёрганным приземлением на крышу соседнего дома. Рёбра хрустнули при посадке, и я чуть не потерял сознание, удержавшись только потому, что прикусил язык до крови. Оттолкнулся от водосточной трубы, от куска арматуры, от фонарного столба, и понёсся к Хладу рваными скачками, кашляя кровью на каждом приземлении.

Надежда на то, что удар Маяка и дракона остановит Абсолюта, угасла. Голос разума твердил мне об этом с самого начала, ещё когда я отдавал приказ Нойманну, и я послушал его, поэтому в последние минуты поглощал Эссенцию из неприкосновенного запаса, кристалл за кристаллом, восполняя резерв до максимума.

Готовил себя к тому, что придётся платить полную цену. Королевское проклятие… Я знал его формулу, принципы работы и структуру, знал, на что оно способно.

В прошлой жизни этим заклинанием я сразил Мора у будущей Самарской Луки: сожжение половины жизненной энергии и всего магического резерва, преобразованное в копьё первозданного пламени, способное уничтожить сущность, неуязвимую для любой иной атаки. Тогда я выжил, едва, на последнем издыхании, потому что Мор был ослаблен трёхдневной битвой и голодом.

Королевское проклятие отличается от обычного самопожертвования, как направленный взрыв снаряда от костра, в который бросили порох. Где маги, вроде того безымянного рыцаря Ордена, что погиб во время обороны монастыря, выжимали из себя жизнь спонтанным неуправляемым выбросом, Проклятие позволяло дозировать объём сжигаемой витальной энергии и придать ей чёткую форму, что многократно увеличивает её пробивную мощь. Четверть жизненной силы. Половина. Полное сожжение души, как сделал Аль-Мустафа в древности, после чего от него осталась лишь горящая тень. Против Мора я прошёл посередине, потратив половину жизненной силы, и в результате провёл год в постели, но выжил.

Сейчас же половина не годилась. Несмотря на все мои успехи, Хлад не был ослаблен достаточно. Ранен драконом и Маяком, пострадал от Фимбулвинтера. Раны серьёзные, и они замедлили его. Регенерация пожирала энергию, которую он предпочёл бы потратить на уничтожение города. Всё это я видел и фиксировал, и всё это не меняло главного: Хлад стоял на ногах, его ядро оставалось целым, и через минуту он двинется дальше. Если уже не двинулся…

Противник потрёпан, но не сломлен. Если ударить вполсилы, Королевское проклятие может не убить его. Выживу я, выживет и Хлад, но он пойдёт дальше, а у меня не останется сил даже на второй замах. Если не ударить, через пять минут в госпитале погибнут раненые и медики, через десять — Василиса, Сигурд, рыцари, гвардейцы, через полчаса — весь город. Значит, бить нужно в полную силу. Только так у меня появится шанс избавить мир от Хлада.

Полная сила означала полное сожжение, а полное сожжение означало мою смерть, и в ту секунду, когда я это принял, почти спокойно, мир вокруг сузился до нескольких лиц

Михаил… кулачки, сжатые с выражением крайнего возмущения. Мой сын так и не узнает отца. Ему три месяца, и он не запомнит ни лица, ни голоса человека, который подбрасывал его к потолку, и фотография на каминной полке в Угрюме — это единственное, что от меня останется.

Ярослава, шепчущая: «Вернись целым», а я киваю и знаю, что, мы можем больше не увидеться. Она получит весть, и замрёт на пороге кабинета, потому что ей уже приходилось терять близких, и она пережила это, но «пережить», не значит «привыкнуть». Я знаю, что она справится, потому что сильнее её нет, и щемящее облегчение оседает на языке привкусом полыни.

Угрюм останется без князя. Город, выросший из моей воли и моего упрямства, продолжит стоять, пока люди внутри помнят, зачем он стоит, и Ярослава не даст им забыть, как и Коршунов, и Крылов, и Василиса с Полиной, и Тимур с Зарецким, и десятки других замечательных людей.

Все они справятся без меня. Именно для этого я их и собирал со всех уголков Содружества.

Детройт — не мой город. Эти люди — не мои подданные, и земля эта не моя. Любой разумный князь на моём месте забрал бы своих бойцов, прорвался через армию Бездушных и отступил в сторону Нового Амстердама, где имеется работающий портал в Угрюм. Он оставил бы чужой Бастион умирать, потому что даже три сотни тысяч жизней простолюдинов не стоят жизни одного князя, и ни один советник в здравом уме не осудил бы такой выбор.

Многие никогда не поймут, почему я остался. Ярослава, быть может, поймёт, а может, проклянёт меня за это решение, и будет в своём праве. Остальные скажут: глупость, самонадеянность, мания величия. Пускай говорят. Они все будут правы, каждый по-своему, и все они будут ошибаться в главном: для меня это не безрассудство и не напрасное геройство.

Это то, кем я являюсь. Это то, как меня воспитали.

Конунг, князь, царь… Как Император, некогда объединивший материк, я не различал «своих» и «чужих» людей, потому что есть люди, которым нужна защита, неважно, от выродившихся дворян или Бездушных, и есть те, кто способен её дать. Я могу её дать, а значит, каждый человек на этой земле — это моя ответственность.

« Мы все связаны…»

В войне с Бездушными нет чужих людей. Каждая живая душа имеет право на защиту просто потому, что она живая. Я обещал этим людям, что позабочусь о них, что враг не получит этот Бастион, и четверть миллиона человек поверили мне, потому что я не умею врать так, как умеют политики. Слово моё весит больше любого договора, потому что я скорее сдохну, чем нарушу его, иначе никогда не смогу смотреть себе в глаза.

Что ж. Сейчас и проверим.

Выбора не оставалось. Я тот, кто я есть: старый конунг, вставший между своими людьми и гибелью, и перед лицом абсолютной силы у него в руках — только абсолютная жертва.

Добравшись до Хлада на последнем прыжке, я приземлился на крышу покосившегося склада в сорока метрах от Абсолюта. Тварь медленно разворачивалась к центру города, встряхивая промёрзшей конечностью, из обрубка которой всё ещё сыпалась ледяная крошка, и регенерация уже затягивала культю новой некроплотью. А вот рана на его боку отказывалась заживать…

Времени оставалось ровно на один вдох.

Я начал формировать заклинание.

Жизненная энергия хлынула в формулу Королевского проклятия, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: капилляры в глазах полопались, залив мир красной плёнкой по краям, и привычные очертания руин расплылись в багровый туман. Вены на руках засияли и вздулись, проступив под кожей огненными разводами, а кожа между ними побелела, натянулась и стала полупрозрачной, так что я видел, как по сосудам бежит что-то раскалённое, уже не совсем кровь.