Чтение онлайн

Я перешёл на древний язык варягов, мёртвый уже тысячу лет, и если Стефан ответит, то только потому, что помнит.

— Как звали её любимую куклу?

По щеке Стефана скатилась слеза, оставив мокрый след на коже.

— Сигрид Непобедимая. Её подарил…

— Ты, — перебил я, и голос мой сорвался. — Её подарил ты, Синеус!

Стефан Пожарский сломался — мгновенно, как рушится дамба, когда предательская трещина пересекает её сверху-донизу. Неделю назад он стоял на поле боя и закрывал меня собственным телом, самоуверенный и бесстрашный. Пять минут назад сидел в кресле, натянутый, как тетива, и заполнял тишину пустыми словами. Сейчас передо мной стоял человек, у которого подкосились ноги.

Слёзы текли по его лицу. Руки тряслись. Слова выливались из него судорожно, как исповедь умирающего:

— Мне нет прощения, Хродрик. Я не смог… Они были сильнее. Там, под Псковом, он залез внутрь меня. Извратил, исковеркал всё, что составляло мою суть. Кощей оставил достаточно, чтобы я наблюдал за тем, что делаю. Как убиваю тебя.

Я стоял и слушал, не имея возможности вдохнуть.

Синеус шагнул к изголовью кровати, где в ножнах стоял Фимбулвинтер, потянулся к рукояти, и клинок лёг ему в ладонь без сопротивления. Кровяная привязка меча работала на весь род — чужак не сумел бы даже взять его, и это было ещё одним подтверждением, уже ненужным уже.

Развернув меч рукоятью ко мне, Стефан выговорил:

— Убей меня. Прошу. У меня… у меня не получилось самому. Я пробовал, брат. Много раз. Тело не даёт сдохнуть. Оно затягивает всё, что я себе делаю. Пожалуйста. Ты найдёшь способ. Ты всегда находил. Я заслужил…

Голос оборвался, и Синеус стоял передо мной с протянутым мечом, и я вдруг увидел его целиком, не этого Стефана Пожарского, а того Синеуса, каким он был тысячу лет назад. Сильного и гордого юнца, который шёл за мной в каждый поход, не потому что был обязан, а потому что обожал старшего брата до одури. Доблестного воина, которого Тот-кто-за-Гранью выпотрошил в катакомбах под Псковом, набил мёртвой дрянью и натравил на единственного человека, которого тот любил. И потом оставил жить с этим. Просыпаться каждое утро и помнить, как твои руки вонзают костяной кинжал в спину брата. Годами жить в теле, которое не позволяет себя убить, потому что регенерация сращивает всё, что ты себе делаешь. Двадцать лет в подвале Гильдии, где тебя режут на куски ради экспериментов, и это, возможно, было единственным временем, когда боль снаружи хотя бы заглушала боль внутри.

И тут я понял.

Вот почему Тот-кто-за-Гранью советовал мне убить узника, тогда, в подвале казино, буднично, как советуют выбросить сломанную вещь. Я тогда сделал наоборот, потому что, если враг просит, значит, нужно идти ему наперекор. Вытащил Стефана живым. Решил, что переиграл ублюдка. А ублюдок продумывал стратегию на два хода вперёд. Если бы я послушался и убил узника, не зная, кто он, а потом узнал бы правду, что стоял в одной комнате с младшим братом и мог его спасти, а вместо этого прикончил собственными руками, это разбило бы мне сердце вернее любого проклятия.

И вот почему одно из трёх лиц Хлада было лицом Синеуса. Брат умер Химерой, его сознание попало во власть Того-кто-за-Гранью, и он использовал это. Если бы Стефан когда-нибудь рискнул открыться мне, я увидел бы знакомое лицо, вросшее в торс Абсолюта, и первой мыслью было бы: Синеус до сих пор принадлежит им. Химера, которая притворяется братом. Ловушка, чтобы подобраться ко мне поближе. Именно это я и подумал бы, и именно на это рассчитывал враг.

Многослойная, терпеливая мерзость, рассчитанная на годы вперёд. И единственное, что спасло нас обоих — то, что я не послушался совета убить узника, а Стефан рискнул закрыть меня собой в бою.

Я смотрел на протянутый мне клинок. На лицо плачущего человека. На его глаза, серые, с тёмным ободком по краю — такие же, как у нашей матери. На его руки, которые тряслись так, что Фимбулвинтер подрагивал, и лёд на лезвии тихо позвякивал.

Улыбка расползлась по моей физиономии — широкая, безумная, совершенно неуместная, которая, вероятно, смотрелась пугающе на роже, человека после недельной комы. Мне было плевать.

Я стиснул его в объятиях до хруста в рёбрах.

Фимбулвинтер звякнул о пол, выскользнув из разжавшихся пальцев. Брат дёрнулся, как бездомная дворняга, которую ударили, но я держал крепко, прижав его к себе, и он, хоть и набрал вес, оставался жилистым, совсем не как в прошлой жизни, когда мы были молоды и мир принадлежал нам троим. Зато хватка его рук, вцепившихся мне в спину, была та самая, и я узнал её, как узнают родной берег с палубы корабля.

— Синеус! — выдохнул я, и голос мой был хриплым и ломким, но мне было плевать на это. — Как же я рад!!

Человек в моих руках не шевелился. Стоял, зажатый в тисках объятий, и не мог поверить в то, что происходило. Я чувствовал его дрожь, быстрые рваные удары его сердца, как у загнанного зверя.

— Ты… ты не винишь меня в том… том, что я предал тебя? — голос его был хриплым и тонким, и в нём звучало что-то детское, какое-то отчаянное непонимание.

Отстранив его на вытянутые руки и стиснув его голову с двух сторон, я глянул ему в глаза:

— Синеус, заткнись. Заткнись и слушай. Ты — мой брат. Три года в этом мире я жил с тем, что мой младший брат погиб, потому что я послал его туда, куда должен был пойти сам. Ты хочешь поговорить со мной о вине?.. И если ты думаешь, что я проснулся после недельной комы для того, чтобы тебя убить, то ты ещё тупее, чем я помню. Всё, что случилось с нашим родом — вина Бездушных и только их. А теперь не мели больше чушь и расскажи всё.

Синеус смотрел на меня, и выражение его лица менялось медленно: от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то, чему я не знал названия, потому что слово «надежда» было слишком мелким для того, что стояло в его глазах.

Он открыл рот, чтобы заговорить, и в этот момент Василиса проснулась.

Княжна села на диване, моргая сонными глазами, и её взгляд медленно сфокусировался на двух мужчинах, стоящих посреди палаты — на моей безумной улыбке, на мокром от слёз лице Пожарского, на Фимбулвинтере, валяющемся на полу.

Зевнув, Василиса поднялась, подошла и обхватила меня, прижавшись щекой к моей груди. Брат сделал шаг назад, давая ей место, и торопливо вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Наконец-то, — пробормотала Голицына, не разжимая рук. — Я уже думала, ты решил проспать до Нового года.

Потом она подняла голову и уставилась на Пожарского. Зелёные глаза прищурились.

— Рассказал уже?

— О чём? — я перевёл взгляд с неё на Синеуса и обратно.

Княжна отпустила меня и скрестила руки на груди. Лицо её сделалось хмурым.

— Кто-то украл кристалл из Абсолюта.