Чтение онлайн

— Ты мне за это ответишь, — пообещала она хриплым голосом. — Я тебе покажу, как мне нервы мотать! — добавила она, показав маленький кулачок.

— Непременно, — согласился я, и краешек моего рта дёрнулся в подобии улыбки, от которой треснула корка засохшей крови на подбородке.

Город стоял. Заводской квартал обезлюдел, литейные дворы лежали в руинах, и Маяк Жизни, семь суток защищавший людей, был разрушен. Сотни мирных жителей погибли от одного присутствия Хлада, даже не увидев врага. Потери в полном объёме посчитают позже, и цифры будут скверными. Детройт тем не менее выжил, и произошло это, потому что мы продержались до прибытия подмоги, и, потому что она всё-таки пришла.

Евсей протянул мне флягу с водой. Я отпил, сплюнул кровь, отпил снова. Вода показалась вкуснее любого вина, которое мне доводилось пить в обеих жизнях. Рёбра ныли, плечо горело, голова гудела, и тело требовало лечь и не двигаться как минимум сутки.

— Пойдём, — протянула Голицына. — Хранительница собирает всех у себя в резиденции.

Ишикава осмотрела меня основательно, уложив на кушетку и запустив диагностику по всему телу. Вердикт оказался предсказуемым: три сломанных ребра на левой стороне, трещина в четвёртом, ушиб печени, рассечения дюжины разной глубины, множественные микроразрывы магических каналов по всей грудной клетке. Последнее беспокоило целительницу больше всего.

— Сутки, — произнесла она тоном, не допускающим возражений, после того как закончила исцелять основные повреждения. Маленькая японка с седой прядью в чёрных волосах стояла надо мной, скрестив руки, и взгляд её карих глаз выражал спокойную непреклонность. — Никакой магии! Никаких нагрузок! Каналы в теле подобны мышцам: если порвать волокно и продолжить нагружать, получится необратимое повреждение. Вы откатили заклинание категории, которую я даже затрудняюсь классифицировать, и это чудо, что каналы ещё функционируют. Сутки покоя, князь. Я не прошу, я настаиваю!

Я кивнул. Спорить с Юкико мне не хотелось, потому что она была права, и потому что тело подтверждало каждое её слово тупой пульсирующей болью от рёбер до позвоночника.

К вечеру я сидел за длинным столом в общей зале резиденции Хранительницы, и ощущение было такое, будто кто-то выключил в голове внутренний метроном, который десять суток подряд отстукивал обратный отсчёт с момента появления Абсолюта. Шум на время затих. Не остановился навсегда, Хлад всё ещё сидел за стенами, портал по-прежнему работал, и эта война далеко не закончилась. Просто сегодня, впервые за десять дней, у меня появилась возможность сесть, поесть и не думать о том, что через двадцать минут нужно бежать латать очередную дыру в обороне.

Зала представляла собой просторное помещение с высокими потолками и деревянными панелями на стенах, оставшимися от тех времён, когда здесь проводились приёмы. Свет давали полтора десятка свечей в массивных бронзовых подсвечниках, расставленных вдоль стола для атмосферности. Через узкие щели в окнах тянуло холодом. На длинном дубовом столе, за которым в мирное время рассаживались гости званых ужинов, стояли армейские котелки с рагу, деревянная доска с нарезанным хлебом из защищённых хранилищ, чайник, несколько кружек и три фляги с чем-то покрепче. Хлеб был чуть подпорчен, с кисловатым душком, но съедобен, и рагу пахло вполне терпимо, учитывая обстоятельства.

Вокруг стола собрались люди, две трети которых до сегодняшнего утра никогда не видели друг друга. По одну сторону расположились мои спутники: Василиса, Сигурд с рукой на перевязи, Дитрих фон Ланцберг, Федот с парой гвардейцев, Корнелиус Бёрк, который пришёл в себя достаточно, чтобы сидеть за столом, хотя лицо его оставалось серым, а глаза запавшими, Торвальд Эстлунд и Бьёрн Хольгерссон. По другую разместились Арбитры, и это была, пожалуй, самая пёстрая компания, которую я видел за одним столом. Стефан Пожарский сидел отдельно, в углу у окна, с кружкой чая в руках.

Мари-Луиз заглянула на пять минут. Встала в дверях, обвела взглядом стол, подошла к фон Герсдорф, коротко поблагодарила Арбитров от имени Детройта и его жителей и тепло пожала баронессе руку. Герсдорф кивнула, приняв благодарность с тем же постным выражением, с которым принимала бы сводку погоды. Хранительница ушла: у неё был город, нуждавшийся в водоснабжении, продовольствии, лечении раненых, погребении мёртвых и укреплении стен, и спать этой женщине сегодня не придётся.

Первые десять минут за столом прошли в тишине, и тишина эта была не тяжёлой, а усталой, как молчание рабочих после двенадцатичасовой смены. Звякали ложки о посуду, кто-то наливал чай, кто-то отламывал кусок хлеба. Говорить хотелось, но сначала нужно было набить желудок и перестать чувствовать себя выжатой тряпкой.

Токугава сломала молчание первой.

Двадцатилетняя японка, которая полдня назад прошивала Бездушных молниями с такой скоростью, что глаз не успевал за ней, сидела на стуле, подобрав ноги по-турецки, и с нескрываемым восторгом разглядывала Фимбулвинтер, висевший в ножнах на спинке моего стула. На руках её сидели перчатки из диэлектрического материала, что было, пожалуй, довольно предусмотрительно для электроманта. В огромных тёмных глазах на тонком лице читался шок от столкновения с невозможным.

— Что за дивный меч? — спросила она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — От него фон, как от генератора средней мощности. Это Ледяное серебро? Настоящее? Сколько ему лет? Больше пяти сотен? Меньше? А можно потрогать? — тараторила Токугава, повернувшись ко мне, и поток вопросов не прекращался. — Выглядит как древний артефакт шестого ранга. Легендарная классификация по уровню силы. Один из них, верно? Я не узнаю его. Откуда он?

Уртадо, сидевший напротив с миской рагу, тихо посмеивался, не отрываясь от еды. Шрам от уха до подбородка на его смуглом лице складывался в кривую линию, когда аргентинец ухмылялся.

Мои гвардейцы переглянулись. Фимбулвинтер был моей личной вещью, и никому из посторонних я его в руки не давал. Секунду я размышлял, глядя на Томоэ, на сияющие глаза, на пальцы в перчатках, которые она уже тянула к ножнам, но вовремя одёрнула. Любопытство этой девчонки было настолько искренним, что отказать ей казалось чем-то даже не преступным, а жалким, как отнять игрушки у малыша.

— Можете посмотреть, — разрешил я.

Токугава вскочила со стула так, будто её подбросило пружиной. В два шага оказалась у меня за спиной, осторожно коснулась кончиками пальцев гарды и издала звук, который больше подходил ребёнку в кондитерской, чем боевому магу ранга Архимагистра.

— О-о-о-о!..

Бхатт, устроившийся рядом с Дитрихом, покачал головой с усталой улыбкой. Худой индус с аккуратной седеющей бородкой и вечной сумкой через плечо, которую он не снял даже за ужином, наклонился к фон Ланцбергу и негромко заметил:

— Она так реагирует на каждый артефакт старше трёхсот лет. В Александрии, когда нас водили по хранилищу, охрана вызвала врача, потому что решила, что девочке плохо.

Дитрих не улыбнулся, но уголок его рта дрогнул.

Токугава закрыла глаза, считывая рунный фон. Минута молчания, и веки её распахнулись.