Чтение онлайн

При этом боярин обладал редкой способностью выстраивать чудовищные выводы из ничтожных посылок: сосед обмолвился, что в восемнадцати деревнях замеряют наделы, и Шубин уже видел, как его пускают по миру, хотя никакого указа о конфискации не существовало, ни один чиновник ему ничем не грозил, и само слово «эксперимент» помещик знал исключительно с чужих слов, не потрудившись прочесть ни строчки.

Магический дар Авксентия Мамонтовича соответствовал масштабу его личности. Пиромант ранга Ученика первой ступени, он мог раскурить трубку без огнива усилием воли, согреть чайник до приятной теплоты и, при большом напряжении поджечь что-то вроде стула. На этом его боевые возможности исчерпывались. Даже батюшка, сам не ахти какой маг, в молодости жёг на спор костры одним щелчком, а Авксентию Мамонтовичу щелчка не хватало ни на что серьёзнее лучины.

Зато голоса хватало на целый трактир.

— Настоящие дворяне, — вещал Шубин за ужином, обращаясь к жене Пелагее, зятю Аркаше и заглянувшему на огонёк соседу Рябову, — думают точно так же. Только молчат, потому что боятся. А я не боюсь. Я — Шубин. Мы в Бархатной книге с такого года, что этот Платонов ещё не родился. Выскочка из глухого Пограничья, варвар с топором — лез бы в свои леса к Бездушным, а он сюда, к порядочным людям…

На Бархатную книгу Шубин ссылался при всяком удобном случае, включая давнишний спор с кузнецом о цене подковы, хотя саму книгу ни разу в жизни не открывал и не вполне представлял, как она выглядит. Рябов как-то интереса ради спросил, на какой странице записан его рода, и Авксентий Мамонтович ответил «на первой», потому что другие страницы в его воображении отсутствовали.

Пелагея молча подливала мужу водки: за двадцать три года брака усвоила, что когда тот заводится «про настоящих дворян», перечить бесполезно. Аркаша кивал с отупелым усердием человека, потерявшего достаток и не имевшего представления, что делать дальше. Рябов соглашался с каждым словом, подливал из собственной фляги и охотно поддакивал.

Никто из троих не понимал масштаба происходящего и не видел, что во Владимирском княжестве не просто «поменялся хозяин», а рушилась вся система, при которой Шубины, Рябовы и тысячи подобных им кормились чужим трудом, путая наследственную привилегию с заслугами. Для Авксентия Мамонтовича мир делился на «наших» и «пришлых», и то, что пришлые оказались расторопнее, трезвее и справедливее, ничего не меняло — они оставались пришлыми, а значит, врагами.

За окном догорал майский закат, и Горюхино мирно засыпало: мужики расходились по избам, скот мычал в хлевах, где-то брехала собака. Боярин допил четвёртую чашку водки, объявил жене, что «так дальше продолжаться не может», и отправился спать, по дороге споткнувшись о порог и набив шишку на лбу.

Новость о том, что Платонов уехал за океан, добралась до Горюхина во вторник, на второй неделе мая.

Привёз её возчик Ермолай, мужик неразговорчивый, но цепкий на слух, который возил солонину из Суздаля, а обратно привозил слухи, ценившиеся в деревне дороже солонины. По словам Ермолая, князь Платонов отбыл за океан с торговой делегацией. Какой конкретно город непонятно, но на другой конец света, путь неблизкий и обратно скоро ждать не стоит.

Авксентий Мамонтович выслушал известие, стоя на крыльце в расстёгнутом камзоле. Помещик щурился от солнца, почёсывал отвисшую, как у бульдога, щёку, и в глазах его, маленьких, упрятанных между мясистыми веками, затеплился огонёк, который при иных обстоятельствах можно было бы принять за мысль.

Хозяин уехал. Далеко и надолго.

Авксентий Мамонтович отпустил Ермолая, зашёл в дом, налил себе квасу и сел думать. Думал он медленно, натужно, как пахотная лошадь тащит плуг по глинозёму, и результаты этого думания были примерно столь же изящны, как борозда после такого плуга.

Очередной ревизор из Владимира должен был нагрянуть в четверг. Молодой чиновник с блокнотом, один из тех, кого рассылал по уездам неутомимый Стремянников, чтоб его волки задрали, и задачей его было «плановое обследование помещичьих хозяйств». Шубин знал, что проверять будут площади, урожайность, количество крестьянских дворов и соблюдение каких-то там новых указов, которых он принципиально не читал.

В четверг утром у ворот усадьбы торчал слуга Фомка — тощий малый с лошадиной физиономией и привычкой шмыгать носом. Рядом переминался кучер, готовый в случае чего подогнать тройку.

Проверяющий подкатил ровно в десять на казённой бричке, один, без охраны, с портфелем под мышкой. Молодой, лет двадцати пяти, в скромном костюме, с чернильным пятном на манжете и прыщом на подбородке. Ничего грозного.

Более сообразительный человек на месте Шубина обратил бы внимание, что чиновник приехал в глухую деревню без единого охранника и нисколько этим не обеспокоен. При Тюфякине такая поездка без вооружённого сопровождения закончилась бы ограбленной бричкой в канаве или выпитым Бздыхами досуха мертвецом, а теперь патрули Стрельцов прочесали дороги настолько основательно, что прыщавый юнец с портфелем добирался до Горюхина как по столичному бульвару. На подобные умственные усилия Авксентий Мамонтович способен не был.

— Барин нездоров, — объявил Фомка, как было велено. — Просили передать: приезжайте на следующей неделе.

Проверяющий помялся, посмотрел на закрытые ворота, потом на Фомку, потом снова на ворота. Вытащил из кармана магофон, подумал, убрал обратно. Пожал плечами и полез в бричку.

Боярин наблюдал из окна второго этажа, спрятавшись за занавеской, как школяр, сбежавший с урока, и сердце его колотилось где-то у горла. Мелкий поступок, если разобраться, ни дерзостью, ни тем более мятежом и не пахло. Барин нездоров, когда помещик нездоров, он не принимает визитёров. Что тут предосудительного?..

Бричка укатила. Шубин выдохнул, отступил от занавески и обнаружил, что ладони у него мокрые.

Реакции он ждал всю пятницу, субботу и воскресенье. Ни магофонного звонка от воеводы, ни грозного письма из Владимира, ни конного нарочного с предписанием — ничего, и от этой тишины помещик к понедельнику ходил по дому, как кот по горячей крыше, то и дело выглядывая в окно: не едут ли за ним.

Никто не ехал. Воевода Суздаля, назначенный администрацией Платонова, зафиксировал инцидент, проверяющий написал рапорт, рапорт лёг на стол вместе с десятками таких же бумаг со всех концов разросшегося княжества, и до одного суздальского помещика, не пустившего на порог мелкого чиновника, никому дела не было: у администрации хватало забот покрупнее.

Авксентий Мамонтович, не знавший ни про завалы на столе воеводы, ни про десятки аналогичных рапортов, истолковал молчание по-своему. Испугались. Поняли, с кем связались. Шубин — не мужик какой-нибудь, а столбовой дворянин, и если столбовой дворянин скажет «нет», никакой безродный чинуша его не принудит! То-то же!

Ободрённый, он решился на второй шаг.

Во вторник Шубин вызвал Фомку и конюха Игната, выдал обоим по старому ружью из отцовского арсенала и отправил на перекрёсток дорог между Горюхино и Березниками — туда, где ещё месяц назад стояла застава.

— Берёте по алтыну с телеги, — растолковал им помещик. — С верховых ничего не берите, а то нарвётесь на кого-нибудь с оружием. С купеческих обозов — по два алтына. Если кто спросит, чья застава, говорите: дорога проходит по земле помещика Шубина и проезд по ней платный.

Фомка шмыгнул носом и отправился выполнять. Игнат, мужик поосновательнее, спросил:

— А ежели из Суздаля приедут?

— Скажешь, что барин распорядился, — ответил Авксентий Мамонтович с уверенностью, которой не ощущал. — Дорога на моей земле. Имею право. И не перечь мне!