Чтение онлайн

Авксентий Мамонтович наблюдал из окна кладовки и не слышал ничего, кроме собственного ликования. В его голове происходящее выстраивалось в победную цепочку: выгнал платоновского прихвостня и лазутчика, восстановил должный порядок.

Порядок, в понимании Шубина, включал и третий пункт — крестьян. При Тюфякине Авксентий Мамонтович драл с мужиков три шкуры, и никто не пикал. Потом явились платоновские порядки, и драть стало опасно, потому что мужик мог пожаловаться и жалобу бы приняли. Теперь жаловаться некому. Шубин восстановил старые подати, которые отменила администрация Прохора: подворный сбор, «помещичий процент» с урожая в четверть собранного, натуральную повинность — три дня в неделю на барской пашне вместо одного. Мужики заворчали, но подчинились, потому что привычка гнуть спину перед барином выжигалась из хребтов поколениями, и полугода платоновских порядков не хватило, чтобы её вытравить.

Противодействовать помещику оказалось некому. Воевода Суздаля, получив жалобы от возчиков и донесение от выгнанного учителя Лапина, составил очередной рапорт и отправил в Угрюм, где бумага легла в стопку к таким же. Полиция не вмешивалась. Там хватало дел по прямому профилю, и до самоуправства мелких помещиков не доходили руки. Да и некоторые чины считали происходящее вполне справедливым, хотя и противоречащим указу. Шубин дворянин, формально на своей земле, а князя, который мог бы отдать прямой приказ, нет, и неизвестно, будет ли вообще.

Боярин ликовал с искренностью, опасной для окружающих и губительной для него самого. Ему казалось, нет, он был твёрдо уверен, что «настоящие дворяне» по всему княжеству мыслят так же, просто молчат, и нужен лишь человек, который произнесёт вслух то, что остальные шепчут за закрытыми дверями.

В субботу Шубин приказал Степану запрячь лучшую тройку и отправился объезжать соседей.

Первым был Рябов из Заречного, с которым и так всё было ясно: сосед давно пел в унисон и поставил собственную заставу. Рябов выслушал горячие речи, кивая с энтузиазмом, и согласился на всё, потому что соглашаться с Авксентием Мамонтовичем было единственным, что Рябов умел делать хорошо.

Вторым оказался помещик Колыванов, владелец двух деревень к югу от Суздаля, мужчина неразговорчивый и осторожный. Колыванов слушал молча, покачивая головой, и на все горячие речи ответил одной фразой: «Подумаю, Авксентий Мамонтович», что на его языке означало «нет», но Шубин этого не разобрал и записал соседа в сочувствующие.

Через полчаса после отъезда гостя Колыванов запер ворота, велел жене никому не отпирать, особенно «если приедет этот дурень», и сел пить чай с выражением лица, с каким люди обычно пережидают град.

Третьим и четвёртым были братья Протасовы из Ильинского — оба лысые, толстые, похожие друг на друга, как два горшка из одной глины. При Тюфякине Протасовы владели мельницей на ручье и брали помольный сбор, который новая администрация признала незаконным. Братья затаили обиду и теперь, услышав от Шубина, что «время вернуть своё, покуда некому помешать», переглянулись и синхронно кивнули.

— Мы же сами пришли к Платонову, — повторял Шубин, сидя в гостиной Протасовых и размахивая чашкой, из которой расплёскивалось на камзол.

В его воображении он стоял вровень с князем Тюфякиным и Угрюмский князь практически упрашивал их двоих войти в его союз.

К концу визита из чашки на камзол вылилось столько, что батюшкин бархат сменил цвет с тёмно-зелёного на пятнисто-бурый, и в таком виде помещик напоминал не столько предводителя суздальского дворянства, сколько скатерть после именин.

— Тюфякин добровольно передал власть, нас не завоёвывали, не осаждали, ни единого выстрела не было, а обращаются хуже, чем с побеждёнными, — повторил он свою любимую присказку. — Заставу мою убрали, зятя с должности поснимали, аудиторов понаприсылали, а реформы эти, вы слышали? — он наклонился вперёд, понизив голос для пущего эффекта. — Землю мужикам раздать хотят, задарма, вашу землю и мою. Комиссии ездят, десятины замеряют. Это к чему, по-вашему?

Старший Протасов почесал лысину.

— А ежели Платонов вернётся?

— Он полез на Абсурда, или как его там, — Шубин выставил палец, как будто указывал на невидимого врага. — Половина Бейрута в руинах лежит. Портал до сих пор не работает. Подал бы знак, если бы жив был. А девка-наёмница его покуда разберётся, что к чему, мы уже все дела поправим.

Младший Протасов переглянулся со старшим, и оба молча кивнули.

Обратная дорога заняла полтора часа. Авксентий Мамонтович развалился на сиденье пролётки, глядя в закатное небо, и щёки его горели, как у мальчишки после первой драки. Тройка бежала по пыльной дороге, из-под копыт летели комья подсохшей глины. Помещик уже прикидывал, кого навестить на следующей неделе, и от Рябова с Протасовыми мысль перескочила к Тюфякину: написать, напомнить тому, что он настоящий князь, а пришлые канцеляристы им помыкают.

Ни разу за всю поездку Авксентий Мамонтович не задумался о том, что будет, если Платонов всё-таки вернётся. Эта мысль просто не помещалась в его голове, как не помещается слон в собачьей будке. Шубин видел мир таким, каким хотел видеть, и мир, в котором Платонов жив, здоров и рано или поздно спросит с каждого — в этот мир Авксентий Мамонтович верить отказывался.

Далеко от Горюхина, в Управлении внешних связей и торговли, служившем прикрытием для разведывательной службы Угрюма, рапорт суздальского воеводы о художествах помещика Шубина А. М. лежал в стопке входящих бумаг. Ничем не выделявшийся листок, один из многих. Через пару дней его вытащит из стопки Коршунов, прочтёт и вложит в очередную сводку, которая ляжет на стол княгине Ярославе.

Синеус ответил не сразу, погрузившись в мрачные мысли.

Перед глазами у меня сам собой всплыл тот день, ярко, до мелочей: кабинет, пергамент на столе, чернильная клякса на указательном пальце, и младший брат, привалившийся плечом к дверному косяку, скрестивший руки, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, пока я рассказывал ему донесения разведки о том, что в Пскове завёлся культ Возрождённых и с ними нужно разобраться. Выслушал, ухмыльнулся. «К ужину вернусь». Присказка. Он повторял её перед каждым выходом из крепости, и мне никогда не приходило в голову, что однажды она окажется враньём, потому что к ужину он не вернулся, ни к тому, ни к следующему, ни через месяц, ни через три.

— Когда спускаешься под землю с тремя сотнями бойцов, — заговорил он, уставившись на тёмные крыши Детройта, хриплым голосом, — первое, что замечаешь, это звуки. Шаги, бряцание доспехов, чьё-то дыхание. Потом тоннели сужаются, и звуки меняются, эхо принимается играть с тобой: шорох за спиной оказывается твоим собственным плащом, а капля воды с потолка гремит, как удар молота.

Он замолчал. Пальцы машинально перебирали край рубашки.

— Рубка началась через два часа после спуска, тоннели кишели не фанатиками, а полноценными Бездушными, мы теряли людей на каждом повороте. Дрались в темноте, при свете факелов и магических огней, которые гасли один за другим, потому что некроэнергия жрала их быстрее, чем мы успевали зажигать новые. К исходу второго часа от трёхсот осталось меньше ста.

Я слушал, не перебивая. Ветер с озера Эри играл волосами, внизу по мостовой прогрохотал грузовик с досками, и кто-то из ремонтников крикнул напарнику, чтобы тот посветил фонарём, а не ковырялся пальцем в носу.

— На втором ярусе нас ждала засада, — Синеус произнёс это с выхолощенной отстранённостью, от которой тошнило сильнее, чем от самих слов. — Семеро Жнецов. Запечатали выходы за нами и перебили две трети оставшихся за первые минуты, потому что в тесных тоннелях наше преимущество в числе ничего не стоило. Это была не случайность, Хродрик. Ты послал меня, потому что лучше меня с этим никто бы не справился, и Кощей это знал. Он заготовил ловушку и ждал, рассчитывая, что император отправит вниз своего брата.