Чтение онлайн

Линзы Гефеста следили за силуэтом, пока тот совсем не скрылся из виду. Потом Железноликий медленно повернулся и утонул среди чахлых розовых стеблей.

Какое-то время Улисс брел по зарослям, ориентируясь лишь по мху на деревьях и слабому солнцу, пробивающемуся сквозь зелень листвы.

Лес кончился внезапно.

Перед ним открылась переправа.

В этом месте гигантская рука словно смахнула деревья с земли, обнажив лишайное пятно на подбрюшье мира. Вдалеке ржавели указатели с едва различимыми цифрами — следы старой дороги, забытой ещё до того, как Империя объявила себя вечной.

Посреди высохшего русла реки стояли два десятка домов на сваях, соединенных шаткими мостками. Стены были сколочены из обгоревших досок и обшиты листами жести, на которых когда-то красовалась реклама паровых машин. Теперь краска облезла, и металл ржавыми струпьями свисал вниз.

А внизу, под мостками, лежала тень реки — черная, маслянистая жижа, в которой плавали обломки шестерен, пустые пивные бутылки и что-то ещё… что иногда шевелилось.

Это место не было ни городом, ни деревней. Скорее — гниющим зубом на границе цивилизации.

Улисс почувствовал взгляд ещё до того, как услышал шорох земли.

— Эй, железная рука! — голос как скрежет железа по стеклу.

Из-за груды ржавых бочек появился человек с металлической челюстью — вернее, то, что когда-то было человеком. Его лицо искажала странная радость, а тело клонилось к земле.

— Слышал, в лесу кто-то бродит. Думал, охотник... А это ты.

За его спиной зашевелились ещё двое: один с паяльной лампой, другой — с кольцами, вживленными в кожу вокруг глаз.

— Гуляешь тут один? — человек с металлической челюстью сделал шаг вперед. В его руке мелькнул обломок пилы — заточенный до бритвенной остроты.

Мир сжался до трёх угроз:

— Паяльная лампа — медленно поднимается, рычаг со скрипом подает огонь.

— Кольца в коже — руки сжимают камень, суставы трясутся от напряжения.

— И сам Челюсть — ещё шаг, расстояние уже небезопасно.

Улисс опустил руку в сумку, нащупывая оружие.

Человек с лампой рванулся вперед — и в тот же миг раздался резкий шипящий выдох. Пар вырвался из сумки, стрела, пробив ткань, вонзилась в живот нападавшему. Тот захрипел и упал на колени, обхватив рану руками, будто боясь, что внутренности вытекут сквозь пальцы.

— Хорошая реакция! — засмеялся Челюсть.

Удар в солнечное сплетение.

Выдох!

Улисс согнулся, но не упал — его механическая рука взметнулась вверх, латунные костяшки врезались в металлическую пластину подбородка.

Звон.

Треск.

Кровь.

Челюсть отлетел, сплевывая осколки болтов. Его лицо теперь было кривым, как разбитая маска.

— Ты… — он попятился, но Улисс уже не слышал.

В его жилах горело.

Он схватил Челюсть за волосы, притянул, вдавил пальцы в глазницы.

Хруст.

Вопль.

Тишина.

Тело рухнуло на землю.

И в тот же миг удар камнем сбил его с ног. Мир вспыхнул белым.

Улисс осел на колени, чувствуя неотвратимость. Пучеглазый стоял над ним, занося второй камень.

— Прощай, кусок мяса.

И тогда раздался гул. Как жернова, перемалывающие кости.

Тень накрыла Пучеглазого.

Он обернулся — и увидел Железноликого...

Гефест не бежал.

Он шёл — медленно, неотвратимо, как судьба.

— Нет… — прошептал Пучеглазый.

Латунная рука схватила его за голову.

Сжала.

Звук был влажным, как прокисший персик.

Гефест разжал кисть.

Тело беззвучно сползло в грязь.

Тишину нарушала лишь тяжелая дрожь Улисса. Он поднялся, вытирая с лица грязь и чужую кровь.

— Ты… Пришел? — Улисс улыбался ему по-детски беззащитно.

Железноликий повернул к нему лицо. В линзах отражалось небо — грязное, низкое, но с одним пробившимся лучом.

— Я — Гефест! Я пришел за другом. — проскрежетал он, и затем, тише, с непривычной интонацией. — Я помогу тебе.

Улисс оперся на руку друга.

Дорога перед ними расступалась, как страницы запретной книги. Где-то за горизонтом дымили трубы большого города. Где-то в подземельях шевелилось Оно. А здесь, сейчас — двое, потерявшие имена, но нашедшие нечто большее.

Улисс сжал кулак. Шестеренки новой руки запели стальную песню.

Они шли вперед, не оглядываясь на то, что осталось позади.

Пейзаж медленно перерождался. Гниющие лачуги окраин постепенно уступали место более крепким постройкам. Деревянные сараи с прогнившими крышами сменились срубами, затем — домами из грубого кирпича, где в щелях между камнями застыла известковая пена, словно строители торопились закончить работу до заката.

Двухэтажные постройки появлялись сначала редко, как первые подснежники после зимы, затем все чаще, пока не выстроились в сплошную шеренгу вдоль главной улицы. Их фасады, выкрашенные охрой и суриком, напоминали раскрашенные гробы — нарядные сверху, но пустые внутри. Верхние этажи нависали над тротуарами, создавая ощущение туннеля, где даже дневной свет становился несвежим.

Прохожих становилось больше. Но это были не оборванцы с окраин, а люди в крепких сапогах и кожаных передниках — ремесленники, мелкие торговцы, подмастерья. Их голоса сливались в постоянный гул, как жужжание пчелиного улья. Женщины с корзинами, нагруженными до краев, ловко лавировали между телегами. Дети, грязные, но не тощие, играли в переулках, их крики звенели, как разбитое стекло.

Густа жареного лука, конского пота и свежеструганного дерева. Из открытых окон доносились звуки — стук молотков, шипение паяльников, перебранки хозяек. Жизнь здесь пульсировала, как кровь в жилах, но Улисс знал — это лишь тонкая корочка цивилизации. Достаточно свернуть в любой переулок — и снова покажутся кривые домишки.