Чтение онлайн

Иногда Железноликий брал его руку и поправляли что-то — угол крепления, натяжение пружины. Эти прикосновения были точными, но в них появилось что-то новое — не просто механическая коррекция, а настоящее понимание. Сопереживание.

— Почему? — спросил, когда Железноликий подогнал пластину на его запястье. — Почему ты помогаешь мне?

Железноликий замер, его линза поймала отблеск пламени от горелки, отразив его, как искру.

— Потому что ты должен быть целым…

К закату третьего дня протез был готов. Он был прекрасен. Металлические пальцы сгибались с едва слышным, мелодичным шёпотом. Крепёжный браслет вокруг запястья украшали сложные узоры — листья, переплетённые с механизмами.

Улисс сжал кулак.

Металл был тёплым.

Его взгляд упал на Железноликого — на треснутую линзу, на дрожание руки.

— Теперь твоя очередь.

Он подтянул ослабшие соединения, заменил изношенные шестерни, вставил новую линзу. Когда он закончил, Железноликий распрямился. Его движения стали плавными, уверенными. Оба глаза горели ровным золотым светом.

— Теперь я функционирую на 93% от номинала, — голос звучал чётко, без скрипа.

— А как тебя зовут?

— Кажется, я… А-7-СБ. Автономный-7-Садовый Блок…

Улисс обвёл глазами их общую работу.

— Ты заслуживаешь настоящего имени. Буду звать тебя Гефест.

Машина замерла. В её глазах, в глубине новых линз, мелькнули какие-то новые, сложные оттенки.

— Гефест? — Железноликий медленно повторил, пробуя звучание.

— Это имя из старых книг... Давным-давно жил на свете великий мастер. Он мог выковать удивительные вещи, которые другие и представить себе не могли. Но сам он при это был калекой. Нога его не гнулась, а каждый шаг давался с болью. Люди смеялись над ним: «Как ты, можешь делать то, что ходит лучше тебя самого?» А он… Лишь продолжал работать. И вот однажды пришел к нему воин… Без руки. «Сделай мне новую руку, — хочу снова меч держать». И мастер сделал. А когда воин сжал кулак, металл... как будто ожил. «Это не простой протез. —Прошептал воин. — Ты сделал меня сильнее прежнего». С тех пор имя мастера стало символом. А его хромота? Никто не знает точно, но возможно, это была плата, за его талант?

— Гефест… — он медленно повторил, пробуя звучание. — А кто дал имя… тебе?

Улисс потёр ладонью подбородок, ощущая под пальцами щетину и гладкий металл своей новой руки. Тень на стене дёрнулась.

— В семье, где я родился, имя не выбирают. Его передают через поколение, как фамильную реликвию или проклятие. Но были двое других… Один старик… он называл меня просто «мальчишка». И девушка… — губы Улисса дрогнули в подобии улыбки, — она звала меня Ули. Когда хотела подразнить.

— Они погибли.

Это не было вопросом. Гефест произнёс это как констатацию — словно прочитал в его позе.

— Да, — напряжённо сказал Улисс. Пар, крики, кровь, дым — для него это не осталось в прошлом. Как и звук их смеха.

— Но ты продолжаешь идти. — Гефест наклонил голову, в его голосе было лишь чистое, машинальное любопытство. — Почему?

— Потому что я всё изменю! Никто больше не будет вершить суд и никто не будет вечно мёртв.

Железноликий молчал. Его шестерёнки тихо жужжали, обдумывая сказанное… Встраивая эту ярость в свою картину мира.

И теперь два существа — одно из плоти, но уже отчасти из металла, другое из металла, но уже отчасти обретшее душу — стояли плечом к плечу в мастерской, освещённой мягким светом ламп.

Каждый со своей новой, обретённой в боли целостностью.

Каждый как будто сторож секретов другого.

Туманное утро цеплялось за стеклянные своды оранжереи, обволакивая мир молочной дымкой. Улисс стоял посреди хаоса собранных вещей, и каждый предмет в его руках казался отголоском другой жизни.

Тканевая сумка, потрескавшаяся от времени, раскрылась перед ним, как старая рана. Он наполнял её медленно, почти ритуально:

— Латунный цилиндр с чертежом — холодный, отполированный. В нём хранилась не просто бумага, а обещание, данное во мраке тюремной камеры.

— Оружие из мастерской — странный гибрид хирургического скальпеля и пневматического механизма.

— Фляга с остатками деревенского сидра на дне. Последний глоток он оставил Гефесту на память — может быть, в этом жесте было больше сентиментальности, чем он готов был признать.

Крепление механической кисти сомкнулось вокруг запястья. Латунные пальцы двигались с непривычной плавностью, но в суставах слышался тихий скрип — напоминание, что даже самое совершенное творение не вечно.

Какое-то время Гефест наблюдал из глубины оранжереи. Его новый глаз — идеально отполированная линза — ловил каждый жест.

Потом наконец подошел ближе.

— Ты забыл это.

На его массивной ладони лежал кусок угля — черный, пористый, ничтожный. Улисс тайком подобрал его у костра в Ветвистом Кресте, когда звезды на небе казались такими же близкими, как детский смех.

— Ну что ж… Мне пора. — Голос Улисса был приглушен влажным туманом. Он взял уголек, и тот оставил на его ладони черный, въедливый след.

— Ты больше не придешь? — спросил Железноликий. Его голос был лишен тональности, но в нем угадывалась тяжесть, не уступающая весу чугуна.

— Я бы хотел, но не думаю, что смогу. — Улисс не смог взглянуть в линзы. — Прощай, друг.

Он протянул руку, испачканную углем. Гефест ответил на рукопожатие. На неподвижном металлическом лице Железноликого, в повороте головы, в едва уловимом наклоне линз, проступила безмолвная, вселенская печаль.

Дверь оранжереи скрипнула, выпуская Улисса в утро.