Чтение онлайн

— СКА...НИР... — голос механического стража трещал. — ПРОТОКОЛ... СМЯТЕНИЕ...

Лязг металла по люку. Они ломали вход.

Улисс поднялся, ощупывая стены. Камни были влажными, покрытыми слоем вековой плесени, которая оставляла на пальцах склизкий налёт. Где-то в темноте капала вода. Этот ритмичный звук неожиданно перенёс его...

Дом детства. Ему семь лет. Высокие потолки родового поместья, скрипучие дубовые половицы. Отец на ежегодном приёме у верховного догматика, мать занята своими литературными салонами. Он один. В огромной семейной библиотеке, где пыльные фолианты по генеалогии соседствуют с механическими диковинками. Детские ручки тянутся к бронзовому соловью. Один поворот ключа — и игрушка оживает, издавая тонкий, почти живой щебет. Восторг. Затем щелчок! Треск! Птица замирает с неестественно вывернутой шеей.

— Испортил? — Над ним склоняется Гарретт, тогда ещё главный механик при доме Вейтов. Его рабочий фартук пахнет машинным маслом. — Ничего, починим.

Улисс запоминает этот момент: запах металла на руках взрослого, терпение в голосе, когда толстые пальцы аккуратно и с удивительной точностью разбирают повреждённый механизм.

Первый урок: «Всё можно починить».

Вибрирующий лязг стали в тоннеле — и воспоминание рассыпалось. Улисс дёрнулся, ударившись плечом о сырую стену. Боль под рёбрами напомнила: он всё ещё в подземелье, а патруль близко. Он замер, прислушиваясь к звукам. Где-то впереди шум подземной реки. Где-то сзади — мерные шаги патрульных. Он двинулся на звук воды, спотыкаясь о старые рельсы узкоколейки. Левая рука скользила по стене, находя опору во тьме.

Четырнадцать лет. Осенний дождь стучит по кожаной крыше кареты. Отец молчит, лишь пальцы в белых перчатках нервно барабанят по рукояти парадной трости.

— Ты — Вейт, — наконец говорит он, не глядя на сына. — Твои предки держали меч, когда эта... чернь держала в руках лишь лопаты. Мы подарили им цель. Порядок. Иерархию.

Трость резко стучит по полу.

— И этого… Более чем достаточно!

Механический фонограф Улисса летит прямо на мостовую, и восковые цилиндры с речами казнённых катятся в грязь.

— Зачем ты приказал сломать его? — Он вцепляется в сиденье, чувствуя, как холодная перчатка отца стирает с его щеки предательскую влагу. Она пахнет старыми деньгами.

— Ты дал слугам слушать мысли мертвецов. — На перчатке остаётся влажный след. — Их знания — это нож у нашего горла. — Трость поднимает его подбородок. — Ты понял?

— Да, папа.

Тоннель сузился, превращаясь в каменную горловину. Улисс двигался на ощупь, ладонями читая швы между кирпичами — здесь кладка была старой, времён первых подземных коммуникаций. Воздух пах железом и застоявшейся водой. Где-то впереди зашипел пар. Он замер, прижавшись к стене.

— ПРОДОЛЖИТЬ... ПОИСК...

Улисс выдохнул и продолжил путь, различая в темноте слабое мерцание.

Свет? Или просто глаза, уставшие от тьмы, сами рисовали призрачные пятна?

Семнадцать лет. Чердак поместья. На верстаке — паровая турбина Улисса, клубок медных труб, скреплённых проволокой и слепой надеждой. Она дёргается, как пойманная птица, каждые три секунды извергая струю кипятка.

— Чёрт! — Улисс отпрыгнул, едва избежав ожога. — Почему она так делает?!

В дверях стоит Гарретт. Он не торопится входить — видимо, ждёт, когда турбина взорвётся окончательно.

— Тебя приняли в университет, — он швыряет конверт на верстак. — Но там не любят выскочек, которые не знают разницы между давлением и температурой.

Гарретт подходит, берёт гаечный ключ и лёгким движением подкручивает болт у основания. Турбина работает — ровно, без плевков кипятком.

— В университете тебе не помогут. Там бьют по рукам за такие «недотяжки».

Дверь захлопывается.

Улисс стоит, сжав кулаки. Его турбина работает. Но он не знает, почему.

Развилка. Левый тоннель — широкий, с аккуратными кирпичными сводами. Правый — узкая щель между ржавыми трубами. Улисс выбрал правый. Теснота сдавила грудь. Пробираясь боком, он почувствовал, как что-то хлюпнуло у него под ногами — гнилой крысиный труп. В следующее мгновение он услышал:

— ОБНАРУЖЕНО! ЛИКУЙТЕ!

Восемнадцать лет. Лекционный зал Верховного Технического Университета. Своды украшены золотыми гербами. На стенах — схемы паровых машин, специально сделанные неэффективными.

— Как видите, золотник должен располагаться строго под углом в сорок пять градусов, — голос профессора булькает. — Любое отклонение — ересь.

— Если наклонить золотник на тридцать градусов, КПД вырастет, — заявляет Улисс с третьего ряда.

Взрыв хохота. Ледяной голос профессора:

— Ваша ересь приведёт вас в куда менее комфортабельное помещение. А теперь замолчите и не прерывайте более процесс познания.

В зале повисает гробовая тишина. Слышен только голос преподавателя, ядовитый и шипящий. Улисс смотрит на линейку, лежащую на столе. Кончиком пальца он сдвигает её к краю стола. Звон. Она падает на каменный пол. Звук, как удар камертона, разрезает тишину. Профессор замолкает, но никто не оборачивается…

После лекции к Улиссу подходит девушка в сером платье. Её зелёные глаза смотрят с пониманием.

— Твой расчёт верен, — говорит она тихо. Её голос низкий, но чёткий. Почти шёпот. — Но ты смотришь слишком узко. Ты думаешь о давлении пара. А нужно думать о природе самой энергии.

Она проводит пальцем по исписанному тетрадному листу, размазывая грифельные буквы.

— Они учат, что всё стремится к хаосу — такова неумолимая вторая догма. Энергия угасает, и на этом угасании строится их власть — закон Entropia Imperia. — в её взгляде холодный огонь. — Но что, если это лишь половина истины? Что если можно не просто использовать энергию, а... обратить вспять? Вернуть её?

— Как? — шепчет Улисс ей на ухо.