Чтение онлайн

Оттолкнувшись от шаткой платформы, Улисс прыгнул в дрейфующую лодку, цепляясь за выступы, а вода толкала его, унося прочь от станции, прочь от этих существ.

А за спиной…

Маленькие фигуры замерли в странном поклоне, их руки (слишком много суставов, слишком длинные пальцы, слишком гибкие, чтобы быть человеческими) сложились в ритуальном жесте — не то благословение, не то прощание.

На стене, мелькнув перед самым погружением в темноту:

«ОНИ БЛАГОСЛОВЛЯЮТ ПАДАЮЩИХ».

Нацарапано краской, которая стекала, как слёзы.

А потом — только вой ветра в сужающемся тоннеле, гул, похожий на смех перегретого пара, и тьма, плотная, как шерсть. Как пелена перед глазами умирающего.

Шум проклятой станции оставался позади, его сменила нарастающая, оглушительная тишина, которую нарушал лишь плеск воды о борт лодки.

Сначала Улисс решил, что это обман зрения — слабое мерцание в потёмках, будто последний уголёк в потухшей печи. Но оно не гасло. Только крепло, размывая границы небытия: сначала дрожащая точка, потом — бледный овал лунного света на воде, затем силуэт арки, очерченный тусклым сиянием неба. Воздух внезапно изменился — теперь он был влажным и свежим, пахнущим грозой и листьями. Он был настоящим.

Лодка вынырнула из тоннеля, и перед ним открылось ночное небо.

Не затянутое дымом, не пробитое лучами прожекторов — усыпанное звёздами, живое.

Река текла по открытому пространству, огибая руины древнего акведука — остатки той эпохи, когда вода ещё не была ядовитой.

А вдали — огни.

Обычные деревенские окна, тёплые, жёлтые, как светлячки в траве.

Для кого-то эти огни — всего лишь знак, что пора домой, к ужину. Не символ надежды, не маяк спасения. Просто дом.

Улисс упал на дно лодки, и звёзды над головой смешались со слезами.

И тогда где-то за спиной, в глубине подземелья, что-то щёлкнуло — точно так же, как когда-то щёлкал выключатель в момент, когда Маргарет завершала эксперимент.

Исполин переключил передачу и затих. Навсегда? Он не был уверен. Но сейчас…

Звёзды.

Тишина.

И чертёж в окровавленной руке.

Ветер шептал ему, смеялся, дразнил. «Беглец! Трус! Ты не смог защитить любимых!» Тёмные воды вторили обвинениям, а из глубины, будто из норы, на него смотрел зверь. Существо, которое молчало и ждало своего часа.

Впереди его ждали четырнадцать дней, за которые острая боль стала тупой, а сознание прояснилось. И четырнадцать ночей, когда он просыпался в холодном поту, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Каждый раз перед глазами вставали они: Маргарет на эшафоте, Гарретт, растворяющийся в клубах пара, и Оно — пришедшее из глубин тоннелей.

Первые три дня Улисс не приходил в себя, его тело лежало на кровати, словно обломок кораблекрушения, выброшенный на берег. Лихорадка выжигала его изнутри, а в редкие моменты ясности он метался, бормоча бессвязные слова о чертежах, Железномордых и казнях.

За тонкой стеной раздавались голоса:

— Опять бредит, — сказала женщина. Её слова потонули в скрипе половиц под тяжёлыми шагами.

— Вчера опять кричал во сне, — ответил молодой голос с лёгким присвистом. — Кто он вообще?

— Не наше дело, Ян. Лишь бы не сдох.

— Да ладно, выживет, — флегматично бросил Ян. — У дядьки Лоренца и не такое заживало.

Тишина. Затем — тяжёлый вздох.

— Если сдохнет — выбросим обратно в реку, пусть себе плывёт.

Пятый день

Улисс впервые открыл глаза и осознал, что жив.

Потолок над ним был низкий, бревенчатый. От него тянулись медные провода — самодельные, голые. Пятна сырости расползались по углам. Пахло дымом, травами и кислым сидром. Он лежал на узкой кровати, застеленной грубым, но чистым полотном.

Левая рука… Он медленно поднял её — под кожей пульсировала боль. Кисть была туго перебинтована. Он попытался пошевелить пальцами, но на месте трёх пальцев была пустота — лишь сплющенные, стянутые нитями культи.

Напротив, висела картина. На ней механик чистил гигантскую шестерню, а вокруг летали упитанные подмастерья с крылышками и гаечными ключами. Кто-то старательно дорисовал им усики.

Дверь скрипнула.

— О, глянь-ка, наш гость очнулся!

В комнату вошла женщина — крепкая, ширококостная, с руками, привыкшими к тяжёлому труду. За ней — мужчина постарше, в выцветшем мундире без нашивок. Его лицо напоминало грушу, а глаза, увеличенные толстыми линзами очков, казались круглыми, как монеты.

— Где… — выдохнул Улисс, и слова застряли в горле колючим комом.

— Тихо. — Кружка брякнулась о тумбочку, расплёскивая воду. — Пей.

Он послушно сделал глоток. — Я Марта, а это Лоренц, — женщина ткнула пальцем, чуть не задев очки мужчины. — Вытащил тебя, сама не знаю зачем. Ещё чуть-чуть в той воде — и хоть в компост. Она фыркнула и поставила на тумбочку миску с бульоном. Жирные капли дрожали на поверхности, как ртуть.

— Ешь. Потом поговорим.

Он хотел отказаться — годами выдрессированное недоверие сжало глотку, — но тело предало его. Запах ударил в ноздри, и желудок сжался от голода. Когда он ел в последний раз?

Бульон был густым, с плавающими кусками мяса и кореньев, горьковатыми, как полынь. На вкус — как что-то давно забытое.

Марта копошилась в соседней комнате. Лоренц молча курил трубку у окна, наблюдая, как Улисс проглатывает похлёбку. Когда миска опустела, он негромко произнёс:

— Тут не бывает чужаков. Это деревня Ветвистый Крест. До города — полтора дня пешком, если знать тропы.

Улисс опустил ложку.

— Почему вы меня спасли?

Лоренц выпустил кольцо дыма.

— Потому что могли.

И в этих словах не было ни жалости, ни расчёта.

Только правда.

Седьмой день

Лихорадка отступила, оставив после себя пустоту.

<